Наш дом стоит у моря
Шрифт:
Колеса «студебеккера» жалобно заскрипели, и он медленно пополз по кочкам.
…Через полчаса все были в сборе. Валерка на радостях сбегал домой и «стибрил» новенькую никелированную секачку для мяса.
— Может, сгодится, Лёнь?
— Хорошая штучка, — Ленька повертел в руках топорик, — хорошая. В самый раз тебе секим башка делать. Ну-ка, занеси сейчас же домой! И вот что я тебе скажу, цаца, — притянул он к себе Валерку. — Не тревожь ты меня, не тревожь. И понапрасну меня не испытывай. Понял? Потому как меня на всякие там никелированные штучки
Витька Гарапиля прикатил с собой старую детскую коляску:
— Сойдет, Леха?
— Сойдет, Витек, — ответил Ленька. — Камни возить в самый раз. Становись, ребя!..
Построились в колонну и двинули. Впереди несколько человек толкали «студебеккер», в котором гордо восседал я с Мишкой и Оськой. Ленька, как командир, шагал сбоку колонны.
Только наш «студебеккер» поравнялся с улицей Чижикова, как вдруг из-за угла раздалось:
— Леня!
Все разом остановились.
Я обернулся. На тротуаре стояла девчонка в защитной курточке. Весь отряд, как по команде, посмотрел сначала на нее, потом на моего брата. Ленька смутился, покраснел. А девчонка стояла и ждала.
— Леня, — повторила она недоуменно, потому что Ленька все еще нерешительно топтался на месте. — Леня?
И он подошел к ней.
Никто не слышал, о чем они там говорили. Они стояли в сторонке, на тротуаре, и Ленька все время недовольно хмурился, то и дело оглядываясь на нас.
— Жених и невеста, тили-тили тесто!.. — пропел кто-то.
Толпа хихикнула. И я заметил, как плечи у моего Леньки дрогнули.
Витька Гарапиля нетерпеливо заскрипел своей коляской.
— Эй, Леха, опаздываем! Нашел с кем баланду травить!..
— Сейчас! — сердито отмахнулся Ленька и, повернувшись к девчонке, что-то сказал ей.
И она тоже вдруг нахмурилась. Затем откинула резким движением со лба «сосульки» и быстро, не оглядываясь, пошла прочь. Как будто боялась, что ее могут остановить. Но Ленька не стал ее задерживать. Сдвинув брови, он подошел к нам:
— Пошли.
И отряд снова загрохотал, заскрипел вниз по Канатной, к порту.
Назад мы возвращались под вечер. Днем прошел мелкий дождик с градом, и в воздухе веяло прохладой. Но никто не ежился: мы возвращались усталые, разгоряченные. У каждого, наверное, как и у меня, ныла поясница, и каждый наверняка мог бы съесть если не зажаренного слона, то хотя бы дельфина. Без всяких там маринадов.
В тачке уже никто не сидел. «Студебеккер» наш, поскрипывая, громыхал по булыжникам, и мне казалось, что он устал не меньше нашего.
И Ленька теперь уже не шел сбоку, а тащил «студебеккер» вместе со всеми. Тащил его молча, все время смотрел себе под ноги, как будто что-то потерял.
Среди взрослых в порту на воскреснике оказалась и Зинаида Филипповна, Ленькина классная руководительница. Она отвела моего брата в сторонку и долго беседовала с ним с глазу на глаз:
— Подумай, Леня, чэм ты встрэтишь отца. Подумай…
Потом к ним подошел Коля Непряхин. Я не слышал, что говорил Коля Леньке, но он,
И вот Ленька идет, думает. И еще он, наверное, думает о девчонке, которую он не взял сегодня на воскресник. О той Сосульке думает.
На следующий день рано утром мы с братом выкатили «студебеккер» со двора к садику. Вчера, прежде чем разойтись, все ребята договорились снова пойти в порт. Занятия? Занятия подождут. Как сказал Витька Гарапиля, никуда не денутся.
Присели мы, значит, с Ленькой на бортик «студебеккера» и стали ждать.
Первым пришел Мамалыга. С книжками под мышкой.
— Привет!
— Привет, — отозвался Ленька и покосился на книжки.
— Знаешь, Лёнь… — Мамалыга переминался с ноги на ногу и колупал ногтем борт «студебеккера». — Я бы пошел, Лёнь, честное слово. Но у нас сегодня диктант. По русскому… А потом дроби объяснять будут. А, Лёнь?
— Топай, — небрежно сплюнул на траву Ленька. — Топай на свой диктант. «Группа слов, связанная между собой по смыслу, называется предложением». Ха!
— Ты не обижайся, Лёнь, — продолжал колупать бортик Мамалыга. — Я ведь, если надо…
— А ну, не ломай тачку! — оборвал его Ленька. — Топай. Топай давай на свой диктант.
— Так я пойду… это… — Мамалыга потоптался еще немного и ушел. — Пока.
— Будь здоров и не кашляй! — не выдержал я и крикнул ему вслед: — Топай!
— А ты сиди, — одернул меня Ленька. — Сиди и не чирикай.
Мамалыга ушел, и сразу же появился Витька Гарапиля со своей коляской. В коляске лежал портфель.
— Привет, Леньчик! Что, еще никого нет?
— У них сегодня диктанты, — угрюмо отозвался Ленька. — Ты вот что, Витек, ты давай тоже в школу. Там сегодня и дроби и диктанты. А за то, что пришел, спасибо.
Гарапиля удивленно посмотрел на Леньку.
— Шутишь? Ну-ну… Ведь сам же вчера агитировал?
— Иди, Витек, иди, — упрямо повторил Ленька. — Тебе же лучше будет. Иди, слышишь?
Гарапиля ничего не ответил. Он присел рядом с нами и заскрипел своей коляской, укачивая портфель, словно ребенка:
— Баю-баюшки-баю, я на школу наплюю…
Ленька усмехнулся, подумал, и, перехватив у Гарапили коляску, тоже пропел:
— Баю-баюшки-бай-бай, дома будет нагоняй…
Гарапиля тоже усмехнулся и, в свою очередь, опять перехватил коляску из Ленькиных рук, наморщил лоб: что бы такое придумать в ответ? Но едва он раскрыл рот, как из-за угла показался дед Назар и направился прямо к нам.
«ФИЛОФОРА»
Брюки у деда Назара заправлены в резиновые сапоги. Голенища сапог подбиты синей байкой и вывернуты наружу. Дед шагает вразвалочку, по-морскому, но шаг у него широкий, так что нам с Ленькой приходится семенить рядом с ним.
Идем молча. Жесть-жесть, жесть-жесть, — шуршит брезентовая роба у деда под мышками, и кажется, будто она у него в самом деле выкроена из жести.
За всю дорогу дед только и обронил:
— Ты, Санька, мог бы и дома остаться.