Шрифт:
Наш друг Хосе
Я и маленький Хосе, юнга с испанского парохода «Поллукс», сидим в гавани на тюках хлопка и глядим на парусный трехмачтовый барк, потерявший ветер на рейде Кептауна. Есть что-то грустное во внешности барка, потерявшего ветер: он похож на больную
— Сегодня с утра там свистали в дудку — звали ветер, только ветер где-то загулял, лежит пьяный вверх брюхом… — улыбаясь, говорит юнга.
Он славный мальчишка. У него есть советская звездочка с молотом и серпом, неведомо как попавшая в эти далекие моря. Звездочку Хосе носит на шнурке под рубашкой.
— Иначе сеньор капитан прогонит меня с «Поллукса», — объясняет он. — Меня уже раз хотели прогнать с корабля из-за обезьянки Ниньи. Я ее научил показывать, как чешется Франко… Камарадос, ты знаешь, как моряки на парусниках еще делают ветер?
— Нет, Хосе.
— Заставляют юнгу плясать и кривляться на баке.
— Это сказки, Хосе.
— Да я не верю этому!
— Скажи, мальчик, не влетит ли тебе от капитана? Ты уже целый час со мной.
Но Хосе успокаивает меня:
— Старый кок Санчес сказал: «Хосе, я поработаю за тебя. Иди к советским морякам, пусть будет для тебя праздник».
— Значит, он хороший старик, твой повар?
— Да, камарадос, только он всех боится, он всегда дрожит, а когда на него кричит сеньор капитан, он плачет… Я не могу смотреть, как он плачет, камарадос. Моряк должен быть крепким, как скала!
— А ты разве не плачешь?
— Никогда слеза Хосе не упадет на палубу!
— Вот как…
— Да, камарадос. Сталин велит быть крепким!
— Верно, Хосе.
— Камарадос, я готов умереть, только бы раз увидеть Сталина!
— Сталин не любит, когда умирают его друзья… Не надо умирать, Хосе.
— Нет, нет, камарадос, я бы не умер — я жил бы тогда сто лет!
— Вот это верно, дружок. Сталин — это жизнь!
— Да, жизнь, камарадос! Я знаю, кто такой Сталин. Сталин — это когда победил народ, когда цветет сад, когда много солнца, — это все Сталин!
— Верно, Хосе.
Хосе все больше нравится мне. У него замечательное лицо. Когда Хосе весел — это живая, славная рожица с карими, чуть озорными глазами, а когда он взволнован, лицо у него становится по-девичьи мечтательным и красивым.
Хосе шестнадцать лет. Из этих шестнадцати он четыре года провел на море. Он плавал на испанских и американских кораблях и служил на рыбацкой шхуне в Бискайе. Родина Хосе — большой город-порт Барселона. Там у него сестренка Кончита, которой он посылает все свое жалованье.
— Она хорошая девчонка, камарадос. Будет день — мы возьмем винтовки и наведем на Франко… Но тебе, наверное, не нравится, что я много говорю. Ты думаешь, что твой Хосе болтун?
—
— Нет, не болтун! — сжав кулаки, говорит юнга. — Это твой Хосе поднял на «Генри Раллее» красный флаг, когда там заперли в карцер больного матроса-бельгийца. А что сделал Хосе в прошлом году в Барселоне, когда рулевой Сальвадор Гарсия с «Картахены» лежал в нашем дворе, на чердаке, раненный франкистами в грудь! Ну-ка, скажи, что сделал Хосе?
— Перевязал рану Гарсия?
— Нет, это сделала Кончита, моя сестренка. Так вот, когда Гарсия открыл глаза, он сказал: «Мальчик, достань мне ноле. Если сюда придут псы-франкисты, я дорого продам жизнь. Только клянись мадонной, что ты никому не скажешь обо мне». Я сразу сбежал по лестнице вниз, но на улицу нельзя было выходить: там солдаты искали Гарсия. Только твой Хосе проскочил мимо, как кошка. Я прибежал в Консепсион, к сестре отца, снял со стены кинжал и снова выскочил на улицу… Гарсия дал мне эту звездочку, камарадос. Гарсия жив. Он может сказать словечко о Хосе.
Я крепко жму руку мальчику.
Задумавшись, он глядит на барк с обвисшими парусами и, говорит:
— Я не люблю тишину — она предатель, камарадос…
В воздухе ни малейшего движения, все застыло, все висит. Даже чайки — и те сегодня молчат, изредка вскрикивая, словно жалуясь на неподвижность воды.
— Слушай, камарадос! — вдруг громко говорит Хосе. — Когда ты вернешься на родину, пожалуйста скажи всем советским мальчишкам, что у них есть друг Хосе!
— Обязательно скажу.
— А теперь, камарадос, расскажи мне о России, — просит Хосе.
И он спрашивает меня, как живут у нас дети, те, что носят красные галстуки и поют у костра песни, слова которых светлей огня. Ему нужно все знать: и какого цвета у нас моря, и в какое время плодоносят сады, и какие цветы на полях веселят глаз, и долги ли туманы, и во что одеваются русские камарадос, когда падает русский пушистый дождь…
Все надо знать Хосе.
Попрежнему на рейде Кептауна тишина. Молчат и волна и ветер, и чужое знойное небо, так же как и паруса барка, томится безветрием.
Кептаун — город рабовладельцев. На каждом углу — наглая кричащая роскошь, и тут же рядом — страшная нищета, при виде которой на глаза невольно навертываются злые, гневные слезы.
В порту множество баров. Бары для капитанов, штурманов, гарпунеров и простых матросов. Сейчас они полны: китобойные флотилии «Космос», «Туршаве» и «Балена» не сегодня-завтра уходят на промысел, и моряки пропивают остатки своих денег — кто знает, вернутся ли корабли назад!
На барке снова свистят в дудку. Но ветер молчит. Он не приходит и к вечеру. Огни кораблей причудливыми гирляндами отражаются в воде. С «Поллукса» доносится матросская испанская песня: