Наследие Дракона
Шрифт:
Как они сюда попали? Куда подевались управлявшие ними люди? В воздухе висел тяжелый запах свежей смерти, и Теотара отчетливо различала брызги густой крови, чьи-то волосы и ошметки частей тела. По всему выходило, что кто-то разбил кому-то голову о борт ближайшей телеги. Духи недавно умерших стонали, но тел нигде не было. Даже повелитель снов оставляет тела.
Значит, это магия, иного объяснения быть не может.
Теотара почувствовала, как по волоскам у нее на затылке пробежало электричество. Она подобралась поближе, с каждым шагом все больше мечтая вернуть острый ум и еще более острые клыки своего
Старуха не боялась смерти, но всегда недолюбливала магию. Собравшись с духом, Теотара закрыла глаза и зарылась в песок носками своих любимых изношенных сандалий из мягкой кожи. Она вновь разрешила своему ка раскрыться, словно это был цветок терновой розы, или лапы потягивающейся после сна кошки, или поцелуй рассвета в последний длинный день. Теотара открылась для внешних ощущений и почувствовала, как наполнились желудки стервятников. Ее любимица Заккия, родственная душа, трепетала в последней краткой искусственной жизни, ее дух угасал, точно угли вчерашнего костра. Да и собственный дух охотницы, искалеченный и сломленный, истекал кровью из незаживающей раны. Во мраке плакала половинка ее души.
Саффрай, любовь моя, самой мне с этим не справиться…
Теотара с усилием абстрагировалась от причины собственного горя. Здесь для нее еще найдется работа.
Она открыла свой ка нависающему небу и ничего не почувствовала. В окружающих песках тоже ничего не обнаружилось. В трех разбитых повозках и пространстве вокруг них Теотара ощутила стайку новых призраков, злых, но бессильных. Зато в четвертой повозке…
Лежала крошечная и яркая жизнь. Человек. Раненый.
Нет, там было две жизни.
Или… все же одна. Одна крохотная свеча, горящая во тьме.
Затем снова две. Яркое пламя и огонь, отходящий в тень. Живое дитя и умирающий взрослый.
Теотара распахнула глаза и тут же зажмурилась от внезапного головокружения, помедлила, сделав короткий шаг, прежде чем стряхнуть с себя нахлынувшие чувства, и направилась к дымящейся повозке, где, испытывая ужас и страдая, лежал плачущий младенец, безуспешно пытавшийся разбудить свою мать. Несомненно, это были чужестранцы, малокровные, слабые, едва ли способные выжить в пустыне хотя бы день. И вместе с тем они оказались именно здесь, в трех днях езды от Шахада, и женщине оставалось жить не больше дня. У Теотары не было надежды даже для себя, что уж говорить о том, чтобы давать ее другим. Жалкий глоток воды да сомнительная честь пребывания в ее обществе на Пустынном Пути…
А я-то думал, что ты воительница! Мысль казалась старой и пустой, как будто она проделала долгий путь, прежде чем достичь старушечьей головы.
Теотара заставила себя остановиться. Ее сердце гулко забилось в груди. Саффрай?
Там, где есть жизнь, найдется место и надежде. Неужели
Саффрай, любовь моя…
Я буду ждать тебя, китрен. Теотара скорее почувствовала, чем услышала кошачий смех. По крайней мере, некоторое время. Мы отправимся по Пустынному Пути бок о бок… Но сначала ты должна спасти ребенка.
С этими словами он исчез.
Теотара подошла к горящей повозке и распахнула сломанную дверь. Женщина увидела крошечное личико, бледное и измазанное сажей и слезами. Волосы у малышки были красные, точно закат, а рядом с ней в беспамятстве лежала женщина с волосами, как лунный шелк. Обе, казалось, побывали на бойне. Да, это были тонкокожие чужестранцы, и хоть в женщине еще теплилась жизнь, она определенно находилась на волосок от гибели.
Там, где есть жизнь, найдется место и надежде. Старуха посмотрела на ребенка и представила долгую дорогу в Шахад. Может, женщина и умирает, но ребенок жив… и, если подумать, она, Теотара, тоже.
Там, где есть жизнь, найдется место и глупости. Сердце Теотары, продолжая биться в груди, толкало ее на безрассудство.
Призрачная надежда
– Дальше нам ехать не стоит, – произнес Хамран, останавливая своего стройного данского жеребца. – Ступив на эти земли, мы пересечем границу.
Они действительно успели отъехать далеко от реки, и Кеммету уже чудилось, что его лица касается жаркое дыхание Джеханнима.
– Неужели ты испугался кучки работорговцев? – спросил Дюна Джа’Сайани, отбросив с лица синий туар и с ухмылкой поглядев на повелителя снов. – Они ежедневно вторгаются в наши земли. Самое время и нам проникнуть в их владения.
Хамран смерил ухмыляющегося стражника ледяным взглядом. Он столько лет был повелителем снов в племени нисфи, что насмешки Дюны Джа’Сайани его нисколько не пугали.
– Мы потеряли их след, – заметил Хамран, – а служба джа’сайани завершается там, где кончаются земли племени. Нам следует вернуться и дать возможность джа’акари начать преследование, если они сочтут это необходимым.
– Что значит «потеряли след»? – Дюна перегнулся через седло и сплюнул на землю. – Откуда нам знать, что это не всего лишь твой испуг, старик?
– Кеммет утверждает, что их нигде не видно, а он может заметить даже ястреба в пасмурный день, до того силен его ка.
Кеммет вжался в седло, точно пригвожденный взглядами двух могущественных мужчин.
– Они скрылись, – кивнул он.
– Каким образом? Улетели, что ли? Или спрятались под землю? А может, отправились на рыбалку? Люди просто так не исчезают. – Дюна бросил косой взгляд на Хамрана. – А может, все эти работорговцы – тоже повелители снов и умеют пробираться в Шеханнам?
Кеммет пожал плечами.
– Все, что я знаю, – их больше нет. Я не чую их дыхания на ветру.
Кое-что он все же почувствовал (или же ему просто показалось), но решил не давать воли собственным страхам и сомнениям. Кеммет впервые сопровождал повелителя снов во время столь важного задания и не хотел, чтобы хозяин или джа’сайани подумали, что он еще не дорос до такого ответственного поручения.
– Темнеет, – заметил Хамран. – Акари поворачивается к нам спиной.
Дюна устремил в небо многозначительный взгляд.