Наследник

Кулаков Алексей Иванович

— Вот!..

Аккуратно разложив все четыре тома на маленьком столе, хозяин отошел в сторонку, внимательно наблюдая за лицом государя-наследника. К его немалому огорчению и тревоге, оно осталось полностью бесстрастным — зато глаза вдруг налились светом и замерцали, все сильнее и сильнее затягивая в свои бездонные глубины… Непонятное наваждение разрушил удивительно мягкий голос десятилетнего мальчика, пронизанный нотками непонятной нежности.

— О движении и покое.

Закрыв первую из четырех книг, юный властитель открыл вторую.

Перелистнул с полдюжины страниц, исписанных мелкими значками старогреческого, и опять прочитал вслух ее название:

— О пище, питье, сне и пробуждении.

В третьей рукописи его чем-то заинтересовала последняя страница, но ничего читать он так и не стал — а дольше всего маленький властитель разглядывал четвертый том. Открыл, отщелкнув два чуть-чуть погнутых бронзовых замочка, очень бережно пролистал, опять закрыл и провел ладонью по глубокой царапине, что делила надвое изрядно вытертую надпись на обложке:

— О беременной и об утробном, а тако же об уходе надлежащем за ребенком.

Самолично завернув все четыре инкунабулы обратно в куски мягкой замши, наследник сделал короткий жест одному из постельничих сторожей, тут же повернувшись к младшему брату и застывшему в тревожном ожидании купцу:

— Веди.

«Хм, в отличие от прошлой моей пациентки, тут о больном явно заботятся. Или это уже успели слухи разойтись? Впрочем, вряд ли — раз у купчихи на лице висит за малым не с килограмм свинцовых белил».

Еще раз оглядев большое, и самое главное — распахнутое во всю ширь окно, Дмитрий повернулся к стоящему прямо посреди светлой горницы ложу. Подошел, и медленно повел рукой вдоль тела. Нахмурился, повел еще раз, затем коротко распорядился:

— Перевернуть на живот.

Вновь рука, затянутая в тонкую черную перчатку, прошлась над телом болезного.

«Рваные раны на спине и руках — вполне нормально зажили. Так, сломанные ребра и трещины в позвонках заросли, а вот порванный нерв — почти что и нет. О, так его еще и передавило! Несколько межпозвоночных грыж, общее истощение, явная апатия… Хотя глазами лупает вполне энергично».

Задержав ладонь над правой рукой, целитель был вынужден констатировать, что сгибающее сухожилие придется сшивать сразу в двух местах.

«Что же, бедный мишка дорого продал свою жизнь, и неудачливому охотнику очень повезло, что тот не прожил хотя бы на пару мгновений дольше. Хм, и где мне взять толкового хирурга? Можно, конечно, попытаться и самому, но как-то… М-да, проблема».

Вытянув из ножен узкий клинок, царевич поддел острием ткань рубашки, потянув затем лезвием на себя. Хмыкнул, разглядывая довольно жуткий на вид рубец и полосы от медвежих когтей, затем бросил в сторону хозяина:

— Принеси мне чистую тряпицу и самого крепкого вина, что у тебя есть.

После чего, задумчиво похлопывая о ладонь все тем же кинжальчиком, негромко осведомился:

— Как звать тебя, добрый христианин.

— Е… Кх-кх. Елпидий.

— Мить?.. Ой.

Добросовестно

молчавший (несмотря на буквально изводившее его любопытство) царевич Иван, увидев в руках старшего обнаженную сталь, все же не выдержал и нарушил собственное обещание.

— Говори уж.

— Мить, а ты его что, резать будешь? Да? А ему не больно будет?

Услышав еще одно оханье, Дмитрий повернул голову в его сторону, обнаружив дородную купчиху, и быстро спрятавшуюся за нее долговязую девицу примерно тринадцати-четырнадцати лет. Дальше подпирали стены сразу три довольно миловидных женщины, одна из которых имела явное сходство с купцом, а за ними что-то тихо бубнил мужичок с животом героических пропорций, явно не решаясь переступить порог. Ну и охрана, куда же без нее?

— Родные останьтесь, остальные вон.

Повернув голову обратно к брату, он с легкой приобадривающей улыбкой осведомился:

— Страшно?

— Неа.

— А тебе, именуемый надеждой?

Облизнув потрескавшиеся губы, Елпидий, высохший чуть ли не до состояния скелета, обтянутого кожей, чуть дернул затылком в отрицании.

— Правильно. Надежда умирает последней.

Небрежно ткнув кончиком вытянутого булатного жала в ногу, наследник без малейшего интереса осведомился:

— Чувствуешь?

— Кх-ха. Нет.

— Так?

— Да!

Оставив на ногах больного несколько мелких ранок, Дмитрий взял тряпицу из рук отчего-то побледневшего купца, обильно смочил в большом кубке, и обтер часть спины больного, видневшуюся в большой прорехе на нательной рубахе. Поморщился от мощного винного духа, придавил рубец собственной рукой и скомандовал:

— Вдохни. Глубже! Выдохни.

Тихий, какой-то нутряной хруст совпал с жалобным вскриком купеческого сына, а царственный отрок, подержав свою ладонь над шрамом, перевел ее чуть выше.

— Жгет… Господи, мука какая!.. Тятя, больно!!!

Задергавшегося было на своем ложе больного мигом придавил дюжий страж, а в дальнем углу едва слышно заплакала купчиха. Не обращая никакого внимания на вой исцеляемого больного, десятилетний мальчик еще немного подержал ладонь у спины, затем мимолетно коснулся коленей и голеностопа. Напоследок он еще раз провел рукой вдоль всего тела, и по-прежнему тихо распорядился:

— Перевернуть.

И очень жестко заткнул Елпидия, открывшего было рот для новой порции воя:

— Невинному зверю, коего убили из пустой прихоти, было еще больнее. Согни правую ногу.

— Н-не могу.

Шлеп!

Едва не потеряв зубы от пощечины, щедро отвешенной детской рукой, больной послушно исполнил требуемое. И замер, боязливо осознавая то, чему даже и не хотелось верить.

— Согни левую ногу.

В этот раз пощечина не потребовалась, а всхлипывания купчихи приняли отчетливо радостный оттенок.

— Тимофей сын Викентия.

По лицу тридцатипятилетнего купца пролегли две мокрые дорожки.