Шрифт:
Илья ВАРШАВСКИЙ
НАСЛЕДНИК
Четыре часа ночи. Запахнув на груди телогрейку, старик бредет по бесконечным коридорам Центрального института. Холодно. Белая изморозь покрыла лакированные стены, легла на стеклянные двери, висит сосульками на окнах.
Он в нерешительности останавливается у ручки кондиционера. Затем, махнув рукой, идет дальше. Нужно беречь энергию. Он ничего не знает. Пока реактор работает. Где-то там, за массивной дверью с надписью: "Не входить, смертельно!", продолжаются таинственные, непонятные ему
Главный зал. В ярком свете плафонов ослепительно сверкают белые стены. Сотни бликов горят на поверхности полированного металла, тонут в глубине черных пультов. Слишком много света. Один за другим щелкают выключатели. Сейчас зал освещен только лампами аварийной сети. Беречь энергию!
Он поднимается во второй этаж. Ледяные поручни лестницы обжигают руку. Несколько минут он стоит на площадке, согнувшись в приступе хриплого кашля. Отраженные от стен лающие звуки несутся по пустынному зданию, разбиваются многократным эхом.
Он вытирает слезящиеся глаза и открывает дверь с надписью "Анализатор".
Здесь тепло. Автоматические устройства строю поддерживают заданный микроклимат. Чудо чудес - искусственный мозг очень чувствителен к изменению внешних условий.
Старик облегченно вздыхает, увидев светящийся зеленый глазок на панели. Кряхтя, он опускается на низкую скамеечку, принесенную сюда из подвала. Он любит сидеть у подножия этого исполинского сооружения.
Долго, очень долго оба молчат, человек и машина. Каждый из них думает о чем-то своем.
Старик снова кашляет, протяжно, хрипло, надрывно. Наконец он сплевывает в тряпку большой кровавый комок слизи.
– Ты опять пришел?
– Пришел, - виновато отвечает старик.
– Зачем?
– Тут тепло.
Старик хитрит, хитрит с машиной, хитрит сам с собой, хитрит, зная, что анализатор все равно выведет его на чистую воду.
– Почему ты не включаешь отопление?
– Нужно беречь энергию.
– Для меня?
– Да.
– Ерунда! Реактор работает почти на холостом ходу.
– Так спокойней.
– Боишься одиночества!
– Боюсь.
Снова тишина. Старик хочет о чем-то спросить, но не решается. В молчании машины он чувствует издевку.
– Ну, я пойду, - говорит он, поднимаясь со скамеечки.
– Можешь сидеть тут.
Старик вновь садится. Он знает, это приглашение к разговору. Что ж, машина тоже может позволить себе маленькую хитрость. Ведь ей, если разобраться...
– Спрашивай, - перебивает она его мысли.
– Скажи, - голос старика дрожит, - скажи, что это было такое?
– Резонансная бомба.
Старик нетерпеливо машет рукой:
– Ты мне говорил об этом уже двадцать раз. Я про другое спрашиваю. Что это: преступление, несчастный случай, неизбежность?
–
– Но почему?!
– крик старика срывается в фальцете.
– Почему?! Ведь для самоубийства тоже должны быть какие-то причины!
– Причина или повод.
– Молчи! Ты издеваешься надо мной, потому что я живой человек, а ты просто ловко собранная груда деталей. Вот отключу тебя от сети, тогда поймешь!
– Не отключишь. Ты боишься одиночества.
– Боюсь!
– всхлипывает старик.
– Неужели нигде не осталось ничего живого?! Скажи, ты ведь все знаешь!
– Не знаю.
– Ну, хоть какое-нибудь деревце, травинка, муха?! Понимаешь, самая обыкновенная муха?! Ведь я же уцелел.
– Мне не хватает данных для ответа на этот вопрос. Скорее всего ничего не осталось. Слишком мала вероятность повторения того, что случилось с тобой.
Старик встает и выходит на лестницу. Снова - покрытый изморозью коридор. Бледный рассвет не может пробиться сквозь покрытые льдом окна. Он ничего не добавляет к тусклому свету ламп аварийного освещения.
Длинная тень движется впереди устало плетущегося человека. Она становится нелепо большой и закрывает всю стену, когда старик подходит к двери своей каморки.
* * *
Пустынные улицы припудрены снегом. От этого город становится похожим на подгримированного мертвеца. Снегом покрыты скрюченные мертвые стволы деревьев, снег лежит на безжизненной коричневой земле в скверах, под снегом погребен слой страшной черной пыли на тротуарах и мостовых.
Черная пыль. Она осталась на лестницах домов, на паркетах квартир, на стульях, в ваннах, везде, где когда-то была живая плоть.
Следы жизни не только в кучках черного пепла. Они - в разбросанных на полу детских игрушках, в лежащей на диване раскрытой книге, в недопитых чашках на столе, в смятой подушке, хранящей форму чьей-то головы, в прерванной на полуслове рукописи. И везде рядом кучки черной пыли различных размеров и форм.
Старик долго ходит из дома в дом, из квартиры в квартиру, из комнаты в комнату. Он берет вещи, тщательно их рассматривает и бережно ставит на место. Все должно сохраниться в том виде, как было тогда. Ему хочется понять, как жили люди в тот вечер, чем они занимались, о чем думали.
Он снова выходит на улицу. В разбитой витрине магазина застрял похожий на жука, сверкающий лаком автомобиль. Задние колеса висят в воздухе над тротуаром. Он машинально считает кучки пепла на сафьяне сидений: одна, две, три. Две впереди и одна, поменьше, сзади.
Холодный ветер врывается в разбитое окно, крутит на полу кучки пыли, играет сверкающими шелками. Качающиеся в порывах ветра меховые манто кажутся фантастическими животными, попавшими в капканы.
Старик подходит к прилавку, долго, придирчиво разглядывает лежащие на нем вещи, берет теплый шарф и повязывает им шею.