Наследство
Шрифт:
— Татьяна Манн, — назвала она себя. Он приостановился.
— А! — вырвалось у него. — Так вы и есть Таня Манн? Я о вас много слышал.
Он смутился, сомневаясь, тактично ли поступил: прият но ли ей будет узнать, что он слышал о ней более всего от бывшего ее мужа, Льва Владимировича Нарежного. Но она приняла спокойно:
— Я ведь о вас тоже много слышала, но, правда, совсем не таким вас себе представляла…
— Каким же? — тщеславно спросил он.
— Ну… наверно, по какой-нибудь ассоциации… это что-то такое немецкое, сухое… резкое…
— А на самом деле разве не то?
Минуту или две была пауза. Они заметили, что прошли уже свою автобусную
— Давайте вообще пройдем немного, если вы не устали, — предложил он. — Смотрите, разгуливается… А я вон в каком состоянии.
— Это я нагадала погоду, — серьезно сказала она. — У меня есть эти способности.
Он ласково улыбнулся. Он действительно немало слышал о ней; можно сказать, ему давно уже хотелось с ней познакомиться.
Она слыла женщиной феноменальной учености и таланта, но ужасного характера. По образованию она была филолог, романист. Карьера ее была бурной и короткой. Она начинала вундеркиндом, покоряя всех знаниями, умением работать, удивительным в этой хорошенькой девочке, но более всего общим своим нетривиальным выражением которое так поражало теперь Вирхова и которое тогдашние подруги ее вызнавшие про Наталью Михайловну, называли не иначе как благородным. Профессора, еще почти настоящие, старых школ, чудом уцелевшие в романистике, сочинявшие в юности стихи и бегавшие на религиозно-философские собрания, целовали ей руки, умоляя заниматься у них. Еще студенткой она написала хорошую работу, но за тот же год непонятным образом переменилась сама, и переменилось отношение к ней. Как раз тогда арестовали двух ее факультетских друзей, и на нее, хотя лично ей, по-видимому, ничто не грозило, напал беспричинный страх, она сделалась пуглива, сумела раздражить и оттолкнуть от себя всех искренне хотевших помочь ей, перестала работать и скоро затем, предупреждая неизбежное решение бывших своих поклонников, бросила университет.
Спустя год она успокоилась, возобновила занятия. Ее простили и предлагали ей место при кафедре, но она отказалась, поступила куда-то служить, потом оставила это дело и последние десять лет жила уже только переводами и редактурами переводов, порою сносно обеспечивая себя и сына, а какое-то время и мужа, которому все не удавалось разбогатеть.
— А вы часто видитесь теперь с Львом Владимировичем? — снова с некоторым напряжением спросила она. Он сделал над собою усилие, чтоб ответить легко:
— Да, до недавнего времени виделись часто…
— У вас с ним были какие-нибудь общие дела?
— Вроде бы сперва намечались какие-то общие дела, но потом отпали… Мы хотели писать с ним вместе книгу, потом переводили кое-что вместе… Но сейчас-то все как-то прекратилось. Мы с ним видимся у общих знакомых… У Мелика, у Ольги Веселовой, — пояснил он.
— Да? — сказала она, и что-то мелькнуло в ее лице. — А вы с ним тоже близки? — хмуро, как ему показалось, спросила она.
— С кем, с Медиком? Вы как-то странно спросили об этом…
— А он не опасный человек, вы уверены в этом? — продолжала она, по-мужски собирая вертикальные складки на лбу с низкой косою челкой. — Хоть все мы грешны, конечно, — поспешно прибавила она, поднеся правую руку к груди, почти к самому горлу, и Вирхов лишь спустя мгновение понял, что она перекрестилась, быстро и мелко. — Я очень беспокоюсь за Льва Владимировича. — Голос ее дрогнул.
— А что, собственно, за него беспокоиться? — легкомысленно удивился он.
Она посмотрела почти гневно:
— То, что он, в сущности, слабый человек! — воскликну
Вирхов попытался нарисовать себе, какова могла быть ее жизнь со Львом Владимировичем.
Сам он познакомился со Львом Владимировичем лет двенадцать назад, в гостях у дальних своих родственников. Тогда Лев Владимирович только недавно вышел из лагеря, и Вирхов смотрел на него во все глаза, но был еще восемнадцатилетним мальчишкой и, конечно, не представлял никакого интереса для взрослого. Второй раз, года три назад, они встретились случайно, в автобусе. Лев Владимирович, узнав его, неожиданно обрадовался и стал расспрашивать, обращаясь уже на вы, как он живет, что произошло с тех пор, на кого он выучился, доволен или нет, и так далее. Рассказал и о себе — о жене, с которой разошелся, не прожив и трех лет; был откровенен, жаловался, что любит ее, но не может жить вместе. В самоуничижении он дошел даже до того, что спрашивал у Вирхова совета, как ему поступить, и наконец предложил зайти куда-нибудь и выпить. С этого времени они подружились.
Но это продолжалось недолго. Лев Владимирович скоро ввел его к упомянутым Медику и Ольге, и отношения их изменились, потому что у Мелика и Ольги на Льва Владимировича никто уже не смотрел почтительно, он, хоть и был старше всех, был им ровня, и они могли свободно подтравливать его, не спускали ему шуток и сами думали, что знают не меньше его о жизни. Вирхов, сойдясь с ними, незаметно вынужден был перейти на их уровень, а Лев Владимирович легко принял эту перемену и согласился с нею, не попытавшись обидеться или сопротивляться, чем Вирхов был даже задет.
Впрочем, смысл такой легкости был ясен.
Лев Владимирович в это время, вдруг, внезапно, не обнаруживая к этому прежде, казалось, чрезмерных пристрастий, словно сбесился, помешался на женщинах, стал чудовищным, неприличным бабником. Вирхов и раньше, гуляя со Львом Владимировичем, замечал, что тот посматривает на девочек и оборачивается им вслед, но не придавал этому значения, приписывая это скорее даже стариковской манере. У Мелика и Ольги, однако, Льва Владимировича знали лучше, и в первый же вечер Вирхов услышал, правда, еще лишь намеки (при постороннем были сдержанны), но приблизительно понял, в чем соль, и только не хотел верить, что дело обстоит так просто. Еще через некоторое время из этих полунамеков и полусплетен у него составилось более или менее цельное представление о нескольких связанных с Львом Владимировичем историях и о том, что существует, видимо, немало других подобных историй.