Шрифт:
Глава 1
Волглый снег прилипал к лыжам, Иван с трудом тащил свое усталое тело по еле заметной в буйных снегах лощине вдоль спящей, закованной в толстый лёд реки. Он простить себе не мог, что пошел сегодня в лес смотреть следы зверья перед завтрашней охотой, ведь мало того пошёл, ещё и заблудился. Да и это бы было не страшно, если бы он, чёртов упрямый дурак не взял с собой Алексашку. Сашуню, сынка… Говорила же ему Татьянка, увещевала, просила. "Мал совсем Алексашка, пяти годков нету, куда ты его", – почти плакала жена, но Иван же упертый, как осел, закусил удила. "Пора мальцу на лыжи встать по –
Крепкий, как столетий дуб Иван, небольшой, но жилистый, сильный мужик свою высокую, тоненькую, большеглазую жену любил, лелеял, но особой воли не давал – неча. Мужика жена уважать должна, да слушать, на том и семья стоит. А сын – мужчина. Хоть и будущий. Пора от юбки отрываться.
Заплакала Татьянка, но сына пустила, укутала потеплее, перекрестила вслед. Все и шло бы ладно, если б не пурга эта невесть откуда взявшаяся. И не долго, вроде, пуржило, да глаза застило. Повернул, видать, в какой-то момент Иван не туда, съехал в сторону, лыжню снегом в момент занесло, да и заблудился. Брел вот теперь, сына нёс на закорках, вроде и к дому, а все нет, да нет села. Провалилось, не иначе.
Уж и по времени давно должны огни показаться, смеркаться начало, а все лес вокруг, да только гущает. Мороз начал крепчать к ночи, Алексашка тихо хныкал на ухо, Иван со страхом чуял, как начинают стыть ноги, да и силы на исходе, еле полз. И уже, когда отчаянье сковало его по рукам и ногам, вдалеке, среди молодых сосенок показался огонёк.
– Тьфу ты, наконец. Слава тебе Господи, не дал сгинуть нам, уберег. Не хнычь, Алексашка, вон деревня наша, только, видать, мы круга дали, с другой стороны идём. Мамка ругаться начнёт, ты уж не нюнь, держись, мужик.
У Ивана, как будто силы утроились, крылья выросли, он рванул по лыжне, вдруг невесть откуда взявшийся, и только, когда до огонька оставалось рукой подать, вдруг понял – это не село. На поляне ровной и круглой, как тарелка, среди плотно сомкнувших свои ряды елей, крошечным окошком светила избушка. Даже не избушка, землянка, скорее, вернее среднее что-то, вросшее в землю. Иван резко затормозил, аж всхрапнул от неожиданности, стянул захныкавшего сына с плеч, спрятался за толстый ствол ели, прижал ребёнка к себе.
– Тсс, Алексашка. Не шуми, сынок, тихонько стой. Спрячься за кустик, сейчас папаня глянет, что за чудо там. Только не кричи.
– Нечего там смотреть. Дом там наш, чужих не ждали. Как тебя занесло-то милый, лет пять гостей не было. Да ещё с дитем. Заблудился, никак?
Голос женщины был хрипловат и насмешлив, но явно не старый, красивый. Иван, с трудом справившись с ледяной волной страха медленно обернулся на голос и не поверил своим глазам. Прямо перед ним, легко опершись на лыжные палки стояла женщина. В коротком тулупе, широких тёплых штанах, закутанная до глаз в пуховый платок, с огромной связкой хвороста за спиной она казалась абсолютно реальной, земной, хотя быть такой она не могла. Ну не должно было здесь оказаться никакой избушки, в каком – то часе ходьбы от деревни, да что бы никто об этом не знал.
– Что встал, как деревянный, дитё вон замерзло, еле живое. Пошли. Чай согрею с малиной, а лучше с шиповником. Потом дорогу укажу. Пошли.
Женщина легко, как будто ей это не составляло никаких усилий, наклонилась, подхватила Алексашку, усадив
Иван, как завороженный пошёл следом, лишь отметив про себя, что Алексашка даже не пикнул, и что женщина несёт его легко, как куклу, хотя мальчишка ого-го какой бутуз, весомый.
У дверей женщина остановилась, поставила мальчика на ножки, обернулась.
– В дому веди себя тихо.. У меня мужик болящий, помирает, в прорубь провалился. Ему тишина да покой нужны, так ты не шуми. И сыну накажи. Заходь. Меня Варвара зовут. Варя.
Низко наклонившись, чтобы не задеть косяк маленькой двери, Иван вошёл в дом вслед за Алексашкой, которого вела за руку Варвара. В доме было так жарко натоплено, что в мареве тёплого воздуха Иван даже не сразу смог разглядеть обстановку. Он растерянно встал у стены и смотрел, как Варвара, усадив Алексашку на лавку, стаскивает с него валенки, рукавички и растирает в ладонях его замерзшие ручки.
– Не стой, раздевайся. Поможешь мне, вон дров в печку подкинь, да в чайник воды плесни. Сейчас я.
Варвара скинула тулуп, развязала платок, поправила тяжёлый узел светлых льняных волос, пересадила Алексашку на табурет, стоящий у огромного, рубленного из дуба стола. У неё оказалась стройная фигура, явно очень сильное тело, румяное, круглощекое лицо, совершенно синие глаза.
– Настасья!!! Ты папке настой давала? Сколько раз?
Голос Варвары звучал строго и сурово, но смотрела она ласково. Из-за печки, с трудом волоча здоровенный чайник вышла малюсенькая девочка. В вышитом незабудками фартучке, в светлом хлопковом платьице, с двумя косицами, завязанными красными ленточками она смотрела серьёзно и насупленно, и её неожиданно чёрные, угольно – непроницаемые глаза светились, как у котёнка.
Глава 2
Чай, который заварила Варвара, оказался удивительно вкусным, крепким, запашистым, непростым. Уже после первой чашки к Ивану разом вернулись силы, кровь прилила к щекам, мышцы напряглись, снова стали упругими, мощными, как будто он и не бежал несколько часов с малышом на плечах. Алексашка притулился на топчане около печки и клевал носом, надув круглые, румяные щёчки. Варвара сыпанула на тарелку ещё оладий, вывалила на них здоровенную деревянную ложку мёда, сдобрила сметаной, густой, как масло, подтолкнула тарелку поближе к Ивану.
– Ты ешь пока. Я пойду мужика гляну, тихо больно. Сейчас.
Она ушла, Иван съел ещё пару оладий, запил чаем, встал, подсел к Алексашке.
– Сынок… а сынок… Просыпайся. Домой бы надо, мамка там с ума сходит. Вставай.
Алексашка просыпаться не хотел, морщил нос, отталкивался ладошками, хныкал.
– Ты в ночь, никак собрался? И что, думаешь дорогу найдёшь? Зря.
Иван посмотрел на Варвару и вздрогнул. Той простой деревенской бабы, которую он встретил в лесу больше не было, у стола стояла высокая, стройная ведьма. Варя переоделась, чёрное в пол, с глухим воротом платье превратило бы её в монашку, если бы не распущенные по плечам прямые волосы странного оттенка. Ивану тогда показалось, что они льняные, даже золотистые, но нет, пряди у Варвары оказались пепельными, почти седыми. Это неожиданно старило её, да ещё и платок, повязанный узлом назад, прибавлял пару лет. И только глаза, молодые, ясные нарушали морок, выдавали, не врали – Варя все – таки молодая, совсем.