Наваждение
Шрифт:
– Феликс не даст мне уйти. Ни-ни. Стоит мне хотя бы заикнуться о бегстве, и протокол мигом ляжет на стол помощника Главного смотрителя. Феликс твердо пригрозил.
– Значит, он твой враг?
– Вовсе нет. Он меня обожает, в этом вся беда. Ради моей особы он пошел на страшный риск, но поклялся, что ни за что меня не отпустит.
– Не отпустит… Аврелия, какой ужас! Неужели ты… с надзирателем… да нет, ты не могла…
– У меня не было выбора. Не смотри на меня так! Что мне было делать?
– Жалкая несчастная дурочка! За душой у тебя ничего не осталось!
– О Чары, ты совсем как бабуля! Все это чистая глупость.
«Что правда, то правда».
– Зачем тогда менять ко мне отношение? И винить в том, что от меня не зависело? Или, по тебе, лучше бы я погибла? Брось, кузина, не злись на меня. Мне тут живется вполне сносно, да и Феликс не такой уж плохой. Предан мне всей душой, готов для меня на все – иной раз даже приносит шоколадку или пирожное…
– Ох, Аврелия…
– Нинетта. Обо всем мне рассказывает и позволяет бродить по всей тюрьме. От него я узнала, что ты здесь, вот и спустилась тебя проведать.
– Понимаю. Он не говорил, почему меня столько дней держат одну в камере и не передают Народному Трибуналу?
– Ему-то откуда знать! Но говорят, ты закоренелая преступница, а твой дядюшка Кинц злодей и того хуже, и пока он на воле, ты здесь вроде заложницы. Что-то в этом духе. Чего ты такого натворила, кузина, что всех переполошила? Такого ужасного, что тебя заточили в подземную камеру? О Чары, какая мерзкая конура! Окон нет, на полу лужи. А сыро-то как – я вся продрогла. Свечки – и той не дали. Жуть!
– «Гробница» не славится удобствами.
– Послушай, я тебя научу. Когда придет Феликс, ты ему улыбнись – вот так, а голову чуть наклони, чтобы глаза заблестели, – и он принесет свечи. Ты, конечно, очень бледна, кузина, страшно бледна, но, думаю, у тебя получится.
– Боюсь, что нет.
– О Чары, ты упряма, как бабуля, из-за этого и кончишь тем же. Ну да ладно, раз уж ты не хочешь сама себе помочь, попробую за тебя похлопотать. Может, оно и к лучшему – Феликс мне ни в чем не откажет. Но помни, кузина, – Аврелия предостерегающе воздела палец, – ты никому не должна открывать, что мы в родстве.
– Не волнуйся.
– И не злись на меня. Я этого не заслужила. Я не виновата в том, что случилось, ни вот столечки. Ты не злишься?
– Нет, – слабо, но искренне улыбнулась Элистэ. – Не злюсь.
– Ах, кузина, я знала, что ты останешься моей подругой. А теперь прощай. Нужно идти, не то меня хватятся. Жди – скоро у тебя будет одеяло и свечи. Шепну Феликсу пару слов на ушко – увидишь, он мне ни в чем не откажет.
Лицо Аврелии за железными прутьями исчезло. Элистэ слышала, как удаляются ее быстрые легкие шаги. В дальнем конце коридора хлопнула дверь, и снова воцарилось безмолвие, которое нарушал лишь размеренный неумолимый стук капель, падающих на пол с потолка, – словно тикали часы.
Возможно, Аврелия несколько переоценила свое влияние на надзирателя, ибо в тот день одеяло и свечи так и не появились. Зато на следующий день после полудня явился сам Феликс. Элистэ не ожидала его прихода в неурочное время и сразу насторожилась. Не потому ли он объявился, что визит кузины вызвал подозрения? Оказалось, нет. В первый и последний раз надзиратель обратился к ней – голос его полностью соответствовал гнусной внешности. Он пожаловал сообщить великую новость: суд над «бандой Нирьена» наконец завершился. Шорви Нирьену и его сообщникам, должным
Кроме того, члены Комитета, те, кто не был лишен художественной жилки, решили, что набор тонких закусок раззадорит аппетит Чувствительницы и зрителей перед подачей главного блюда. В жертвы надлежало выбрать не только крупных политических преступников, но и, по возможности, людей красивых. Во главе этого списка стояло имя, удовлетворяющее всем без исключения требованиям, – бывшей Возвышенной Элистэ во Дерриваль: видной представительницы опального сословия, заговорщицы, контрреволюционерки и бонбошки чистейшей воды – все в одном лице.
31
Элистэ напрягала слух, стараясь уловить звук шагов. После того как Феликс объявил ей о решении Комитета, миновали сутки, если не больше. Обычно вынесение приговора от его исполнения отделяли даже не часы, а какой-нибудь час. Отсрочка, какую она получила, была делом неслыханным. Неужели Феликс солгал, сыграв с ней жестокую шутку? Она попыталась было его расспросить, однако надзиратель как воды в рот набрал.
Разумеется, напряженному ожиданию рано или поздно наступит конец – известно какой. Пока же она не могла ни есть, ни спать. Элистэ, пожалуй, даже обрадовалась бы конвоирам из Народного Авангарда.
Феликс не солгал. Ближе к вечеру за ней пришли – двое крепких парней в коричнево-красной форме, оснащенные всем необходимым, чтобы управиться с самыми непокорными из заключенных. На сей раз, однако, им не пришлось пускать в ход наручники, дубинки и тяжелые сапоги с железными набойками: девушка и не думала оказывать сопротивление.
Ее молча вывели из камеры в коридор. Глухой стук подошв о камень. Зрение неестественно обострилось, она воспринимала окружающее словно во сне. Вверх по винтовой лестнице на первый этаж – в мрачную голую комнату, где подручные Бирса Валёра готовили осужденных к ритуалу казни.
Элистэ насчитала вместе с собой шестнадцать заключенных. Пестрая компания, в основном обыкновенные мужчины и женщины, однако людей незаурядной внешности значительно больше, чем обычно: глубокий старик с седой бородой до пояса; невероятно истощенная женщина, у которой под пергаментом кожи выступала каждая косточка и сухожилие; мужчина с усохшей рукой; сестры-двойняшки, похожие как две капли воды. И всего в двух шагах – знаменитая «банда Нирьена»: Фрезель, Риклерк, брат и сестра Бюлод и сам Шорви Нирьен, главная фигура предстоящего ритуала, – обыкновенный человек средних лет, с сединой в каштановых волосах, бледным ликом ученого и карими глазами, умными и очень живыми, при том, что от смерти его отделяли считанные минуты. Так вот он какой, кумир Дрефа сын-Цино! Несмотря на обстоятельства, в Элистэ проснулось любопытство. Нирьен выглядел собранным, задумчивым, бесстрашным. Его умение держать себя не могло не вызывать уважения – сама Цераленн во Рувиньяк одобрила бы его, в то же время осудив взгляды философа.