Навсегда
Шрифт:
Джеб наблюдал за ней и из соображений безопасности, и просто любуясь ею, но вовремя вспомнил, что на костре жарится индейка. Когда все было готово, он позвал ее. Ханна вся светилась от радости, от ощущения свободы. Об этом говорили ее порозовевшие щеки и горевшие голубые глаза.
Передавая ей тарелку с едой, Джеб заметил, с каким подозрением она посмотрела на ее содержимое.
– Что это такое? – она подозрительно указала на кучу завядшей зелени, выполнявшей роль гарнира.
– Думаешь, я хочу отравить тебя? –
Ханна мастерски умела скрывать улыбку, и сейчас еще раз она это продемонстрировала.
– Нет. Я думаю, отравив меня, ты не получил бы того удовольствия, как если бы спустил с меня три шкуры или хорошенько поколотил.
Джеб слегка усмехнулся, услышав, что высказанная однажды в шутливой форме угроза теперь рикошетом вернулась к нему.
– Если ты не станешь есть эту зелень, то другой еды у меня нет. А ты умрешь от цинги.
Устраиваясь на одеяле, которое расстелил Джеб, Ханна возразила:
– То, что ты называешь зеленью, вовсе не похоже на мое представление о зелени.
– Все равно, надо есть.
Они замолчали, занявшись едой. Джеб поглядывал на Ханну, которая делала над собой неимоверные усилия, поглощая эту пищу. А Джеб ел с удовольствием. И птица зажарилась отменно.
– Оказывается, я совсем не так голодна, как думала, – проговорила Ханна, мужественно запихивая в себя очередной кусок индейки, который с трудом лез в горло. Она никогда не возражала против крольчатины или оленины, но она никогда еще не пробовала дикую индейку.
– Если ты предпочитаешь хорошую кухню, – сказал Джеб, оскорбленный ее презрительным видом, – тогда тебе надо было оставаться в Шермане.
Ханна покраснела. Она не хотела его обидеть и делала огромные усилия над собой, чтобы проглотить так называемую «зелень». Проглотив, она вдруг сорвалась с места и, давясь, полетела к реке.
– Ты, наверное, предпочитаешь конину, – крикнул ей вслед Джеб. Но тут же понял свою ошибку. Когда через несколько минут Ханна вернулась, она была бледна, как смерть.
Она опустилась на одеяло.
– Что ты имел в виду, упомянув о конине?
– Мне не нужно было этого говорить, Ханна. Забудь об этом, хорошо? – попросил Джеб.
– Нет.
Джеб потер подбородок. Он понял, что Ханна будет настаивать на своем и не отступит, пока он не признается.
– Тушеное мясо, которым нас с тобой угощали те индейцы… ну, ты помнишь их… когда мы искали твоего мерина… так вот… это было его мясо.
Если бы было возможно, Ханну сейчас вырвало бы снова.
– Извини.
Ханна закрыла глаза.
– Однажды моя ручная птичка умерла. Когда мама зажаривала цыпленка, мой старший брат Саймон сказал, что мама жарит мою птичку, – она посмотрела на Джеба, – так вот, папа тогда выпорол его.
Джеб почувствовал себя мальчишкой, который нуждался в порке.
– Я же извинился, черт побери.
Видя,
– Расскажи мне о своих братьях, – попросил он, решив, что, узнав кое-что о ее прошлом, он, с одной стороны, отвлечет ее, а с другой – приоткроет завесу неопределенности, разделявшую их.
– О моих братьях? А что я могу о них рассказать? – В ее голове возникли образы, связанные с детскими годами, но она не хотела бы об этом сейчас вспоминать. За последние несколько лет воспоминания о братьях стали лишним поводом для страданий.
– Может быть, ты знаешь, где они? Она пожала плечами.
– Папа получал от старших братьев письма, но эти весточки каждый раз были из нового места. Они писали из Калифорнии, из Луизианы… одно даже пришло из Нью-Йорка. Папа любил читать их, зато потом долго грустил и переживал за них.
– А ты? Ты тоже грустила?
– Скорее, беспокоилась.
Джеб понял, что она лжет, он догадался об этом по выражению ее лица, которое сейчас выдавало ее чувства. Он задумался, а в постели она также стала бы сдерживать свои эмоции? Затем, отпив кофе, он поймал себя на том, что опять мечтает о ней. Опять.
– Расскажи о своей матери, – попросил он, стараясь отвлечься.
Ханна изучающе посмотрела ему в глаза:
– Зачем тебе все это знать, Джеб?
– Пытаюсь понять, что из себя представляет настоящая Ханна, – предположил он.
Какое-то время она сидела и смотрела на него:
– Я не уверена, что я когда-либо была сама собой, – наконец ответила она, – сначала я была маленькой дочерью папы, а затем женой Кэйлеба.
Эмоции вновь уступили место безразличию, и Джеб почувствовал приступ раздражения.
– Но неужели это совсем не беспокоит тебя? – спросил Джеб. Он вспомнил, что и тогда, когда умер ее муж, и тогда, когда она подвергалась оскорблениям Армена, она всегда будто бы оставалась безучастной. – Когда-то же ты должна показать это? Можешь ты, например, потеряв контроль над собой, заплакать или закричать? Ты же живой человек.
– Кэйлеб не одобрял никаких эмоций, – настойчиво продолжала объяснять Ханна, пытаясь соответствовать тому образу холодной рассудительной женщины, портрет которой Джеб нарисовал в своем сознании.
– Кэйлеб умер, черт побери! – Джеб едва сдерживался, когда она говорила о Кэйлебе словно о живом человеке. Джебу так и хотелось взять ее сейчас за плечи и хорошенько встряхнуть.
Ханна сжимала руками чашку, уставившись в нее:
– Да, это так, его больше нет.
– Ну и что ты чувствуешь, думая об этом? – Джеб настаивал, желая получить ответ, чтобы наконец-то вывести ее из-под ужасного контроля человека, который даже из могилы продолжал давить на нее, не давая возможности стать самой собой.