Найти человека

Барто Агния Львовна

Тут скептик пожал плечами:

— Не знаю… Пожалуй, если бы потерялся, тогда другое дело.

В том-то и дело, что другое дело.

Предлагают свою помощь дети,

«… Когда я вырасту, обязательно буду искать потерявшихся людей. Если мне это не удастся, то я сделаю что-нибудь тоже очень хорошее.

Тамара Олейникова»

«… Мне очень хотелось бы помочь разыскать какого-нибудь человека. Ведь это такая радость…

Таня Забой»

«… Поручите мне, я весь город перерою.

Наташа

Басманная»

«Дорогая тетенька, люди, которых вы называли, у нас не проживают, а то бы я их обязательно нашла.

Валя Чуркина»

— Кто участвует в поисках?

Если бы такой вопрос задали мне дети, я бы ответила:

— Нас много. «Мы длинной вереницей идем за Синей Птицей…» Но ведет нас не Фея Свет, нас ведет «Маяк», и идем мы не под музыку, а под его позывные. Впереди идет вместо феи Берилюны целый отдел писем Радиокомитета и его помощники — добровольцы всех возрастов, от студентов до пенсионеров. И потом нас не тринадцать, как в сказке о Синей Птице, нас — тысячи. Идут, взявшись за руки, редакторы, операторы, идут главные участники поисков — радиослуша-»тели. «Мы длинной вереницей идем за Синей Птицей…» Но найти ее не всегда удается. Так сказала бы я детям.

Пишу очередную передачу. Как ее построить? Ведь у меня в руках одни только письма… Некоторые из них дают повод для большого общественного разговора: о вере и верности, об усыновленных детях. Иногда встречается повод поговорить о чем-то веселом, и я охотно пользуюсь им. Невозможно все время рассказывать только о трудных судьбах, о наследии войны. Надо дать слушателям и улыбнуться. Но стоит лишь отвлечься от основной темы, сокращается время для главного — для рассказа о самих поисках.

Документальность — о ней в последние годы много спорят. Допустим ли авторский домысел? Может ли писатель, работая над документальным материалом, дополнить его, довообразить? И где границы такого домысла?

Заботили и меня эти споры, когда я начала писать о живых людях и о том, как сложились когда-то и меняются теперь их судьбы. Мне нужно было решить для себя — имею ли я право на домысел и в какой мере.

Сначала мне показалось заманчивым свободное обращение с письмами. Если мало жизненных подробностей, почему бы их не домыслить? Ведь рассказанное станет более впечатляющим, литературно обогатится. Но вскоре я поняла, что тут скрыта большая опасность. Расширяя границы домысла, можно лишить жизненную историю самого драгоценного — подлинности. Меня испугало, что подлинность пострадает, так же как страдает иногда от слишком вольного обращения даже система Станиславского.

В одной моей пьесе, которая репетировалась в Ленинградском ТЮЗе, посыльный приносит в квартиру железнодорожный билет. По секрету от всех заказал билет обиженный дедушка. Артист, исполнявший роль посыльного, почему-то врывался в переднюю и, запыхавшись, выпаливал:

— Билетик заказывали?

Не давая партнерам сыграть нужную сцену растерянности, он всовывал билет в руки едва успевшего появиться деда и, пробормотав на ходу: «Нижняя полка, место 21», сломя голову уносился за кулисы.

— Почему он так торопится, комкает всю сцену? —

недоумевала я.

Актер охотно разъяснил:

— Тороплюсь я потому, что посыльный сам сегодня уезжает в отпуск, и, значит, я очень спешу. Опаздываю на вокзал, у меня буквально считанные минуты до поезда, а я еще должен успеть попасть домой.

— Но, позвольте, в пьесе ничего подобного нет, — изумилась я.

— Ну и что же?.. Я домыслил свою роль по системе Станиславского. Имею я право на домысел?!

В моем решении строго придерживаться документальности, позволять себе только размышление над судьбами людей немалую роль сыграл тот «домысливший» актер.

НЕИЗВЕСТНЫЕ, НЕПОМНЯЩИЕ

Никто ничего об этой девочке не знал. В детском доме сохранилась единственная запись:

«Неизвестная Нелли. Отец на фронте, мать неизвестна».

Потому и фамилию девочке дали Неизвестная. Тогда ей было четыре года, а теперь она взрослая и хочет знать: откуда она, чья? А ведь она даже имени матери не помнит. «.. Кажется, маму звали Надя…»

Все воспоминания Нелли смутны и отрывочны, но четко отпечаталось в детской памяти:

«.. Ночь, гул самолетов… Помню женщину, на одной руке у нее грудной ребенок, в другой тяжелый мешок с вещами… Мы бежим куда-то, продираясь в толпе, я держусь за ее юбку, а рядом со мной бегут два мальчика, одного из них, кажется, зовут Роман».

Можно ли по этим признакам узнать Нелли? Гул самолетов, бегущая толпа, — увы, это почти типичная картина тех лет. Но женщина с грудным ребенком и два мальчика — одного из них, кажется, зовут Роман — эти воспоминания уже принадлежат только Нелли, только ей. Ей и тем, кто были с ней рядом. Но разве не может случиться, что как раз та женщина или те мальчики, уже ставшие теперь взрослыми, услышат передачу? Тогда они смогут узнать Нелли.

Надежды было мало, но я подумала, что вся история Нелли займет в передаче несколько минут. Надо попытаться.

И как ни удивительно, этих нескольких минут оказалось достаточно, чтобы изменить всю судьбу Неизвестной. Передачу услышали ее родители, и через несколько часов пришла от них телеграмма из Феодосии: «Нелли наша дочь. Семья Ферштер».

Все же нужно было подтверждение, и я тут же послала в Феодосию фотографию маленькой Нелли, которую она вложила в одно из своих писем. И когда неделю спустя пришла вторая телеграмма: «Я в Феодосии, у родных», — все сомнения отпали.

Позднее я узнала, как Нелли потерялась. Со станции, под страшной бомбежкой, отправлялся последний железнодорожный состав с эвакуированными. Мать с грудным ребенком и двумя мальчиками, — одного из них действительно звали Роман, — еле втиснувшись в вагон, вдруг увидела, что нет ее дочки. Остаться искать ее значило рисковать остальными тремя детьми: фашисты были уже на окраине города.

И вот через двадцать три года Нелли узнала, что ее фамилия Ферштер, что маму зовут Ада, а не Надя, и даже Нелли зовут не Нелли, а Мэри. Значит, и то немногое, что Нелли знала о себе, было неверным. Единственно, что было точным, — ее детское воспоминание о страшной ночи.