Шрифт:
Назло
Надя примеряет подвенечное платье. Она стоит на столе.
Вокруг нее медленно передвигается модельер Ирина, устанавливает длину подола. Подкалывает специальными иголками.
Надя видит себя в зеркале.
– Супер… – отмечает Надя.
– А вы его любите? – спрашивает Ирина.
– Жениха? – уточняет Надя.
Ирина кивает. Во рту у нее иголки.
Надя думает. Потом говорит:
– Что значит «любите»? Захочу и полюблю. Все от настроя зависит. Я ему благодарна.
Ирина вытаскивает изо рта иголки. Подкалывает подол.
– Благодарность – чувство аморфное, – возражает Ирина. – А счастье строится только на любви.
– А какой толк от этой любви? Пришел – ушел. Устроился. Имеет жену и любовницу. Значит, мне жить и стареть в любовницах. Промурыжит до сорока лет, а потом – кому нужна? Время работает против меня.
– А вы его любите?
– Кого? – не понимает Надя.
– Любовника своего.
– Любовник – грубо. Возлюбленный. «Возлюбленный, как никакой другой, возлюбленным уж быть не может». Бунин.
Ирина перестает подкалывать. Говорит мечтательно:
– У меня тоже был любимый человек.
– Был да сплыл?
– В каком-то смысле, – соглашается Ирина.
– «Настоящая любовь никогда не кончается браком». Бунин.
– Он хотел на мне жениться, но его мамаша тормозила. Хотела, чтобы он женился на своей.
– На еврейке?
– На мусульманке.
– У них там строго. Ислам, – подтвердила Надя.
– Мы встречались три года, – продолжала Ирина. – Его мамаша встала как скала. Я мечтала, чтобы она куда-то делась. Эмигрировала бы в Австралию. У нее там старший сын живет. Но она ни с места. Сторожила Максуда, как собака.
– Он был красивый? – спросила Надя.
Ирина устремила взгляд в пространство, как будто видела перед собой любимого человека. Потом заговорила:
– Брови высокие… Глаза – золотой бархат. Зубы – белые, как сколотый сахар, крепкие, как у молодого волка. Губы мягкие, как у лошади.
– Как у коня, – поправила Надя.
– Когда он на меня смотрел, у него трепетали кончики ресниц. От нежности. Мы часто ссорились последнее время из-за мамаши. Я упрекала, а он на меня смотрел, и кончики ресниц дрожали. Какое это было счастье…
– А у Андрея от любви голос садится. Говорить не может…
– Однажды его мамаша вышла на балкон, – продолжала Ирина. – А возле балкона дерево росло. И вдруг оно упало со страшным треском. Чуть не срезало балкон. В двадцати сантиметрах упало. Представляете?
– Да. Неудачно получилось.
– Как раз удачно. Еще бы двадцать сантиметров, и ее бы убило.
– Я и говорю.
– Нет-нет, что вы… Пусть живет до 120 лет.
– И чем все кончилось?
– Я вышла замуж. Назло.
– А дальше?
– Дальше не было ничего. Он погиб. ДТП. Дорожно-транспортное происшествие.
– Ужас… – выдохнула Надя.
– Если бы я была рядом с ним, он никуда бы не поехал и остался жив. А если бы я оказалась рядом в машине, он бы не заснул. Со мной бы он не умер. А теперь его нет. Нигде. Никогда.
– А новый муж, как он выглядит? – спросила Надя.
– Не знаю. Я на него не смотрю. Ребенок растет. Мальчик. Макс. Когда он на меня смотрит, у него реснички трепещут. Передалось.
– А ребенок от кого? – не поняла Надя.
– От мужа. Но я все время думаю о Максуде. Мальчику передалось.
Ирина замолкает. Начинает выравнивать длину. Потом прерывает работу. Говорит:
– Ничего не надо делать назло. Зло убивает. Максуда нет. Меня, считай, тоже нет. Его матери тоже нет, хоть она и жива… Я все время возвращаюсь в точку, когда я совершила ошибку. Вернуться бы в эту точку, в эту минуту, и пойти в другую сторону.
Надя напряженно смотрит перед собой. Слышит голос Ирины:
– Нельзя испытывать любовь. Испытывать можно только самолеты. Они из железа.
Зачем?
Однажды, в девяностых годах (не помню точно – когда), мне позвонил Сергей Александрович Филатов и попросил принять участие в форуме интеллигенции. Форум должен был состояться в Уфе и длиться один день. Во вторник – туда, вечером – обратно. Гонорар не предусмотрен. Полет и гостиница – за счет принимающей стороны.
Нужен мне этот полет и эта гостиница. Я боюсь летать – это раз. Я ненавижу гостиницы с чужими, случайными кроватями, и я не люблю выступать перед аудиторией. Стесняюсь. Мне кажется, люди смотрят и думают: «О, вылезла».
Один писатель признался мне однажды, что он боится споткнуться на сцене и упасть. А в зале подумают: такой здоровый – и выложился.
Мне захотелось сказать «нет». Но Сергей Александрович – негромкий, значительный, благородный человек. Я не решилась сказать ему «нет».
Я сказала, что полечу с большим удовольствием.
В назначенное время я приехала во Внуково, где состоялся сбор участников форума. Участников я увидела сразу. Они стояли в центре зала, как маленький табун старых лошадей. Холстомеры.
Это были плохо одетые, глубоко пожилые люди. Однако имена их буквально сверкали в семидесятые годы. Это были звезды семидесятых.
Чуть в стороне стоял прямой и элегантный Генрих Боровик. Смотрел перед собой. Ни с кем не общался.
Самолет взлетел как обычно.
Рядом со мной оказался талантливейший Владимир Маканин. Он сидел у окошка и смотрел в иллюминатор.
Через полчаса я вдруг ощутила давление на уши, очень чувствительно, как будто кто-то надавил двумя пальцами.