Шрифт:
Таня лежала на кушетке. Мягкий утренний свет из оконца опускался на ее босые ступни, латексный валик массировал затылок, снимая напряжение. Рука потянулась за стаканом воды, оставленном на миниатюрном столике предупредительной Сьюзен – такое обращение к себе предпочитает Танина психотерапевт. Это к ней в кабинет девушка, собственно, и ворвалась чуть свет в чем была – в ночной сорочке, из палаты бегом, босая по голому полу.
– Сюзанна Аркадьевна, – в который раз пыталась начать Таня. Сделав глоток, она перебирала в уме нескладную конструкцию из образов и ощущений случившегося.
– Сьюзен, – поправила Таню терапевт, бархатным голосом приглашая, участливым взглядом из-под круглых очков в тонкой как ниточка оправе взывая к доверию.
– Сьюзен, – Таня поставила стакан на место, нечаянно дрогнув рукой, и несколько прозрачных капель скользнули на стеклянный столик. – Мне привиделся жуткий кошмар. Звучит нелепо, но я не могу отделаться от мысли, что это было наяву.
Доктор ободряюще кивнула, всем видом выражая серьезность, внимая каждому слову, и Таня продолжила, не отрывая взгляда от замерших капель:
– Я все еще находилась в палате, только помещение будто бы опустело: ни мебели, ни окон, ни стен. Тем не менее, иной недоступной пониманию частью разума я переживала свое присутствие именно в той палате, где я мирно уснула ночью и под утро рассчитывала мирно проснуться. Я смотрела на себя со стороны в нерушимой темноте незнамо откуда, и я же одновременно ощущала себя там, куда смотрю – была и зрителем, и участником одномоментно.
Под доступным мне углом зрения я видела бесформенное чудище, не похожее ни на какое известное существо, но вместе с тем, живое, оно двигалось, ежесекундно видоизменяясь: то вытягивалось в длину, то округлялось в шар, увеличиваясь в объеме, и где-то среди всей этой живучей массы зияла дыра, нещадно демонстрируя внутренности – кричаще уродливые, пульсирующие, живые. И где-то там, внутри, в окружении переплетенных меж собою, похожих на провода с прожилками крови кишок, зловонных и склизких, я, подсматривающая из-за угла, рассмотрела себя. И я же, будучи одновременно внутри, задыхалась в кровавых нечистотах монстра, путалась в слизи и «проводах», стремясь выбраться.
Минуя череду мыслей о спасении, мое второе зрение со стороны выхватило из мрака еще одно существо: оно наблюдало за мной, выжидало и пугало сильнее пленившего меня монстра, потому как (в том не могло быть ошибки) во сто крат превосходило голодное чудище в силе. Мне сложно его описать, он не был похож на зверя, – имея человеческое сложение, он не имел лица; имея очертание черепа, не имел головы. Он был не-человеком, объемлющим собою весь окружавший мрак, царя над мраком, с бесчеловечным равнодушием камня.
Чудовищный страх удвоил мои силы, я, что есть мочи, принялась яростнее выкарабкиваться, скребя руками в зловонном чреве монстра, хлебала гадкую жижу и жмурилась от отвращения. Глаза разъедала боль, но внезапно веки распахнулись рассвету:
Таня говорила на едином порыве и, закончив, обнаружила, что выплеснула шквал эмоций от поразившего ее недо-сна и не-человека, поставив психотерапевта перед задачей вычленять из сумбура голые факты. Пауза…Таня чувствовала, как натянутая в напряженном молчании между двумя женщинами струна вот-вот оборвется, и что останется после – одному богу известно. И струна порвалась – шелковыми пальцами доктор коснулась Таниной ладони, проговорив участливо и в тон касанию руки шелковисто-мягко:
– Таня, ты оказалась в правильном месте и в нужное время. Я несказанно этому рада!
И будто не было никакой струны – непринужденная доверительная беседа.
– Ты впервые ночевала у нас. На новом месте часто снятся яркие реалистичные сны. Твое подсознание говорит с тобой образами, где болезнь, которую ты вознамерилась победить, предстает жутким монстром. Чудовище хочет тебя проглотить, уничтожить, и ты с ним успешно борешься. Как видишь, твой кошмар символичен и обоснован логически. Ты двигаешься в верном направлении. Обещаю: вместе мы не позволим монстру победить!
Сьюзен располагающе улыбнулась, и ее пухлое лицо засияло румянцем, отчего она напомнила Тане свежевыпеченную булочку. И тотчас приступ голода, вытесненного до поры всеохватным страхом, терпеливо выжидавшего, коварно подкрался и накатил, диктуя безудержное, всеобъемлющее желание жрать.
Именно, жрать. Такие как Таня, страдающие булимией, не едят, а жрут и думают только о том, чтобы жрать. За тем она и легла в клинику под опеку хорошей материной знакомой, доктора Сюзанны Аркадьевны. Ей, преодолев неловкость, Таня сообщила о своем желании, но та, вопреки ожиданию, ничуть не огорчилась, а, напротив, ободрила словом:
– Мы с тобой только в начале пути. Скоро все изменится. Увидишь! Я уже составила для тебя индивидуальный план питания – твой столик под номером «8», работники столовой в курсе, поднос не бери, тебе все принесут.
Но голод стремительно шел в наступление, и уже плевала Таня на неловкость, из сказанного Сьюзен, она была в состоянии осмыслить один только номер столика. «Восемь, восемь, столик «8»», – повторяла она в уме, пока голод нес ее, едва сообразившую обуть тапки, в наспех наброшенном на плечи халатике, по лестнице вниз, в столовую. Подобно выдрессированной ищейке, она шла на запах. Вопреки наставлению терапевта, схватила поднос, но чья-то твердая рука взяла ее за локоть и отвела к столику с указующей цифрой «8». Тут же другие руки с закатанными белыми рукавами поставили на стол поднос.
Конец ознакомительного фрагмента.