Не открывая лица
Шрифт:
— Нужно потерпеть, тетя, — сказал он наконец. — Как знать, может, не одна вы такой незаслуженный позор переносите… После войны все выяснится: кто был нам друг, кто — враг. Вы к разговорам прислушиваетесь? Что люди говорят?
— О войне?
— Да, о положении на фронтах.
— Как сейчас люди разговаривают! Все шепотом. Кто говорит — Москву сдали, кто говорит — брешут, Москва держится. Надеются и ждут… Ой, как ждут! Ты бы мне сказал правду, если знаешь.
— Я принес правду. Слушайте внимательно, тетя. За огородом у вас вербы растут. В одной — дупло.
Голос паренька перешел на жаркий, срывающийся шепот. Чувствовалось, что он сам дрожит от пьянящей его юношеское сердце радости. Видно, нелегко было ему идти по селам, встречаться с людьми и таить в себе эту желанную для всех новость.
— Ох. и дали им прикурить, тетя! Здорово по зубам трахнули! Многих своих дивизий Гитлер не досчитается. Драпали его вшивые вояки от Москвы, только пятки сверкали. И это — начало, слышите, тетя, только начало.
— Наконец-то! — воскликнула Мария. — Теперь люди духом воспрянут. Боже мой! Ведь от одной мысли, что Москва сдана, темно в очах делалось.
— Тише, тетя…
На печи послышался шорох и надрывный детский кашель. Паренек умолк, тревожно прислушиваясь.
— Это доченька. Простыла, босиком по полу бегает… — успокоила его Мария, как только кашель стих. — Ну, спасибо, порадовал ты меня сегодня, будто снова на свет народилась.
Ночная темнота, тоскливое завывание ветра за окнами, всегда вселявшие страхи в душу Марии, теперь уже не пугали ее. Ей даже казалось, что в хате стало уютней, теплей и светлей.
— Ну, подробности вы сами в листовке прочтете, — голос паренька снова звучал строго и деловито. — Теперь, тетя, поговорим о главном. Нужно, чтобы листовки пошли по рукам и подымали людей на борьбу. Призыв такой — ни одного грамма хлеба гитлеровцам, ни одной теплой вещи им не давать. Пусть сгниет в яме., пусть пропадет, но чтобы им в руки не попадало.
— А кто эти листовки людям раздаст?
— Вам нужно это сделать. Боитесь?
— Нет.
— Это хорошо… Но все надо делать умеючи. Даром не рискуйте, подозрения на себя не навлекайте. Работа должна быть чистой, аккуратной. Листовки принесите и спрячьте в снегу у хаты. В снегу! В хату или сарай не несите. Берите по одной, подбрасывайте их днем. Зайдете, например, в хату к надежному человеку, узнаете, что, кроме вас, в этот день туда чужие люди заходили, — незаметно суньте куда-нибудь листовку, чтобы ее не сразу, а на второй-третий день нашли. Это самый простой и верный способ. Листовку держите в верхнем кармане пальто. В случае обыска скажете: “Не знаю, что это такое, первый раз вижу, может, подбросил кто”. Последнюю листовку приклейте на столб — чтоб и гитлеровцам и полицаям в голову стукнуло… Только столб выбирайте подальше от вашей хаты и своих следов не оставляйте. Поняли, как надо действовать?
— Поняла. Я таких людей найду, что если и догадается кто-нибудь, то не скажет.
— Э, нет! Надо, чтобы не догадались.
— Сделаю.
— Это не все, тетя. Нужно придумать такой знак, по которому было бы известно, есть
Мария подумала и сказала:
— Можно будет к крючку у колодезного журавля тряпочку привязывать.
— Не годится. А если к вам ночью полицаи зайдут, засаду устроят. Они вас из хаты не выпустят. И тряпочка… Заметно.
— Я болт у ставни не буду сильно закручивать. У той, в которую ты постучал. Потрогаешь — свободно, значит, никого нет, можно стучать.
— Это немного лучше, но тоже не годится. Начнешь дергать — услышат и накроют. А проволочку в ту дырку, куда болт заходит, нельзя просунуть? Так, чтобы кончик наружу выходил?
— Можно.
— Вот на проволочке и остановимся. Нет никого — вставляйте, кто-нибудь появился — выдергивайте. Договорились?
— Да.
Подросток положил ложку на стол.
— Куда же ты? А ночевать не будешь?
— Нельзя, тетя. И себя и вас могу погубить.
— Может, посидишь еще? Как он там… наш отец? Может, письмо принес?
— Писем мы не носим… Дядя Федя просил передать, что он жив, здоров и надеется откопать то, что закопал у старой груши. — Паренек помолчал, поправил на плечах лямки мешка и спросил, как бы проверяя, то, что ему было уже известно. — Окно, в которое я стучался, выходит на юг?
— Ага! Как раз в обед солнце прямо светит, — ответила хозяйка. — Где у тебя карман? Вот тут хлеб и сала немножко. Возьми на дорогу.
— А может, обижу? — сказал паренек растроганно. — Теперь сало…
— Бери, бери. Есть у меня, припрятано… Как звать тебя? Так ведь и не знаю…
— Меня звать… Ну, в общем, если придет еще кто-нибудь от дяди Феди и будет спрашивать, скажете: был Сынок. Остальным — ни звука. Даже детям. Никого не было, никого не видели. А теперь оденьтесь и проводите.
Мария торопливо обула сапоги и набросила на плечи пальто. Они вышли в сенцы. Подросток нашел руку женщины и сжал ее у запястья. Мария поняла — нужно постоять, прислушаться.
Только ветер шумел на дворе.
— Выйдите, — зашептал подросток. — На крыльце не останавливайтесь. Пройдите по двору, как будто хозяйство проверяете, и возвращайтесь.
Он нащупал засов на двери и отодвинул его. Мария обошла хату, проверила замок на сарае и вернулась в сенцы.
— Ничего не видно и не слышно, — зашептала она, отряхивая с себя снег. — Мороз, метет сильно.
— Это хорошо — следов не будет видно. Сейчас же закрывайте дверь. Что бы ни случилось, помните: к вам никто не заходил, вы никого не видели.
Подросток замер на несколько мгновений, затем быстро приоткрыл дверь и бесшумно выскользнул из сеней на двор. Мария увидела, что правую руку он держит за пазухой.
— В добрый час. Счастливого пути, — успела шепнуть она и задвинула засов.
Секунда, вторая — и легкий скрип шагов за дверью растворился в шуме ветра.
2. ПОМЕТКИ НА КАРТЕ
— Понятно, господин майор! Будет исполнено. До свидания, господин майор!