Не отпущу!..
Шрифт:
Она резко обернулась: высокий темный силуэт заполнял дверной проем.
— Так, значит, ты передумала, — заметил Куинн и добавил: — Я имею в виду, насчет напитка.
— Ты испугал меня, — буркнула она. — Как ты догадался, что я здесь?
— Я слышал, как ты прошла через холл.
Он подошел к ней, и, когда попал в полосу света, она увидела, что он одет. Так он совсем не ложился?
Куинн любовался ее тонкой фигурой в атласном пеньюаре, спадающими на плечи длинными шелковистыми волосами…
— Итак, тебе все-таки
Не обращая внимания на иронический тон, она ответила вопросом на вопрос:
— Зачем ты за мной ходишь?
— А я тоже подумал, не выпить ли мне шоколада, и решил, что будет приятно сделать это вместе возле камина.
Она покачала головой.
— Я собиралась выпить его у себя.
— Ну, если ты настаиваешь… можем проделать это в постели.
Элизабет до боли стиснула зубы: нет, ему не удастся вывести ее из равновесия.
— Я не это имела в виду, и ты это знаешь.
— Значит, пьем у камина.
Чайник вскипел, и пока Элизабет проклинала себя за то, что не осталась у себя в комнате, в безопасности, он налил пару кружек и насыпал шоколад.
— Не то чтоб «Кордон-блю», — заметил он, помешивая густую жижу, — но если добавить пару-другую галет, то сойдет.
Поставив кружки и целую пачку галет на круглый подносик, он пошел обратно в кабинет. Ей ничего не оставалось, как следовать за ним.
Одетый Куинн ее смущал. Элизабет затянула потуже пояс на пеньюаре и села в кресло.
Поленья весело горели в камине. Пачка документов на кофейном столике говорила о том, что Куинн работал. Он отодвинул бумаги, поставил подносик и протянул Элизабет кружку и пачку с галетами.
Она отрицательно мотнула головой.
— Я просмотрел еще раз завещание Генри. — Куинн вытащил из пачки одну галету. — Вернее, уточнил дату. Мне с некоторым опозданием пришло в голову, что может оказаться небезразличным, когда оно было составлено…
Элизабет и раньше замечала, что они с Куинном мыслят в одном направлении. Пока она у себя в комнате пыталась заснуть, ее собственные мысли вертелись вокруг даты завещания…
Куинн между тем продолжал:
— Если бы завещание было составлено раньше, значит Генри тебя действительно любил. Но в таком случае он наверняка переписал бы его после того, как ты сбежала и вышла за меня. Видит Бог, он был очень зол.
— Он не был зол, когда мы с ним виделись, — выпалила Элизабет не подумав.
— То есть? — Куинн вопросительно уставился на нее.
Элизабет решила не робеть.
— Генри не был зол, когда я его видела.
— Вот как? И когда же это было?
— Когда я приехала, чтобы сказать ему, что выхожу за тебя замуж, и попрощаться. — И, слегка краснея, добавила: — Ты хотел, чтобы это оставалось между нами, но не могла же я просто уйти, не сказав ему ни слова.
— И ты говоришь, он не разозлился?
— Совсем наоборот. Его удивила некоторая скоропалительность,
— О чем?
— Люблю ли я тебя, — с трудом выговорила она.
— И что ты ответила?
— Что люблю. По-моему, он был в восторге. Он сказал, что заметил, что мы с тобой не можем друг от друга глаз отвести… Как двое сумасшедших влюбленных. И еще он сказал, что будет скучать по мне, когда я уеду в Штаты. Но, клянусь тебе, он был рад. Не понимаю, почему он так на тебя разозлился, — растерянно добавила она.
— Я-то понимаю, — медленно проговорил Куинн. — Если только то, что ты сказала, правда.
— Это правда.
Элизабет смотрела на его до странности окаменевшее и мрачное лицо и не понимала, верит ли он ей.
Догоревшее полено с шелестом рассыпалось и превратилось в белесую золу.
Наконец Куинн очнулся и повернул к ней голову.
— Это было, когда ты испарилась, а Генри узнал, почему я на тебе женился. Он говорил, что я выжил тебя из дома… Завещание он составил вскоре после этого… не сомневаюсь, что он не терял надежды разыскать тебя.
Слезы навернулись на глаза Элизабет. Генри был искренне привязан к ней, верил в нее, доверял ей. Если бы она думала не только о себе, о своем горе, о своей болезненной утрате…
Куинн заметил ее волнение и положил ладонь ей на руку. Этот сочувственный жест окончательно лишил Элизабет самообладания. Слезы потекли по щекам, и одна слезинка капнула Куинну на руку. Элизабет неловко ее стерла.
Бормоча что-то себе под нос, Куинн вскочил на ноги и крепко обхватил ее.
Слезы хлынули потоком. Элизабет рыдала, оплакивая Генри, свою поруганную любовь и то, что могло бы быть.
Куинн держал ее так нежно, что она почти поверила в его искренность. Прижав ее голову к своей груди, он уткнулся губами в ее душистые волосы и, поглаживая спину, начал целовать в лоб, во влажные щеки, прикрытые веки и наконец — в губы.
Она не нашла в себе ни сил, ни желания бороться и, когда он поднял ее на руки, безропотно позволила отнести себя к нему в спальню.
Элизабет шевельнулась, и сразу блаженное чувство охватило сознание. Не открывая глаз, она лежала, погружаясь в это чувство, вновь и вновь переживая удовольствие, которое Куинн…
Куинн.
Нахлынули воспоминания минувшей ночи, и у Элизабет перехватило дыхание. Куинн положил ее на кровать и горячо и жадно излил на нее страсть. Оба горели. И так почти до утра.
Перед рассветом он поцелуем разбудил ее и снова любил, уже не торопясь, упиваясь каждой минутой, даря ей острое наслаждение, еще ни разу не испытанное ею в жизни.
Воспоминание вызвало дрожь.
— Замерзла?
Элизабет открыла глаза.
Куинн лежал, опираясь на локоть и вглядываясь в ее раскрасневшееся от сна лицо, в разметавшиеся по белой подушке черные волосы.