Не отпускай меня...
Шрифт:
— Лови!
Сарафан упал прямо к ногам наглеца с травинкой. Тот не стал ни ловить, ни подбирать. Он и рук из карманов не вынул. Я кинулась к нему, и все остальные сразу заверещали:
— Лёха! Че стоишь! Хватай скорее! Блииин…
Я подняла сарафан из тонкого нежно-сиреневого батиста с его испачканных грязью кирзовых сапог. Этот наглец даже не отошел, не отодвинул ногу. Как еще поверх не наступил!
Внезапно осмелев от злости, я оглядела его с ног до головы и в сердцах бросила:
— Сволочи вы и трусы! Попробовали бы вы так же поиздеваться
Парни стали еще больше потешаться надо мной, крича наперебой:
— Эй, Лёха, берегись! Что-то телочка разбушевалась... Ишь, горячая какая... По ходу, пора её обуздать… Но сначала отшлепаем... Эй, подруга! Иди ко мне… Сделаем друг другу приятно… Твои ножки будут круто смотреться у меня на плечах…
Я старалась не слушать их похабные шутки, чтобы не паниковать еще сильнее. Я смотрела только на него одного, но со всем презрением и злостью, на какие была способна. Однако его мой гнев никак не трогал, а, может, даже веселил.
— Да кто над тобой издевался, мочалка? Кому ты нужна? — ухмылялся он. — Шуток не понимаешь?
Урод!
На самом деле, внешне пацан был симпатичный. Тёмно-серые глаза, длинные ресницы, чувственные губы. Одна бровь — идеальной формы, будто нарисованная черным карандашом, а вторая — с изломом там, где ее пересекал давний, уже белый шрам, хотя это его не портило.
Такие парни девчонкам чаще всего и нравятся. Смазливые, наглые, грубые. И у этого наверняка отбоя нет от глупых малолеток. Меня же, наоборот, такие отталкивают. Не внешностью, а тем, что они обычно ведут себя как самовлюбленные ублюдки. И этот — яркий тому пример.
— Шутка — это когда смешно и остроумно. А это просто тупо. Уровень дебилов! Хотя что с вас взять, — под стать ему скривилась я. — Какие сами, такие у вас и шутки.
— Успокойся, истеричка. Бери свое тряпье и чеши к мамочке, — он тоже начал злиться.
Меня передернуло. Я до сих пор болезненно реагирую на любые слова о маме.
— Думаешь, ты такой крутой, да? — негодуя, выпалила я. — Стоишь тут, выпендриваешься со своими дружками, хотя я вам ничего плохого не сделала! И ты, и твои дружки — полное ничтожество… тупое, самодовольное, озабоченное быдло!
Он стиснул челюсти так, что заострились желваки. В глазах его вспыхнула ярость, несмотря на то что остальные парни вообще не приняли мои слова всерьез и только расхохотались.
3
Не разбирая дороги, я неслась к дому. Пока не наступила голой пяткой на сосновую шишку. Вскрикнула от боли и… разревелась. Хорошо хоть эти сволочи за мной не увязались. Но все равно — до чего было больно, обидно и стыдно. Такой позор!
Всхлипывая и прихрамывая, я доплелась до дома. Заслышав голоса и смех, доносящиеся с террасы, поморщилась. Меньше всего хотелось сейчас встретиться с кем-то из гостей. Да и с папой тоже. Поэтому я обогнула дом и зашла с бокового хода.
В ванной я снова расплакалась.
Мало-мальски успокоилась я только к вечеру, однако все равно настроение было хуже некуда. Ничего не хотелось. Лежала, свернувшись калачиком, у себя в комнате совершенно разбитая и глубоко несчастная. Но хотя бы гости разошлись, а то под конец они там уже песни завели. Мне же от их заунывного пьяного пения совсем тошно стало.
Вскоре вернулась Алиса.
Она у нас самая младшая. В этом году закончила девятый класс.
Отец всех нас любит, конечно, но в ней прямо души не чает. Я не ревную, я сама ее люблю чуточку больше, чем заполошную Асю.
Наверное, потому что Алиса очень похожа на маму в молодости. Светловолосая, голубоглазая, хрупкая. Немного капризничает иногда. Но тут папа виноват — разбаловал ее. И то я за ней уже давно никаких капризов не припомню. А еще она из всех нас самая добрая и жалостливая. Аська даже дразнит ее сентиментальной дурочкой.
Алиса тихонько постучалась в мою комнату. И не вошла, пока не дождалась моего угрюмого «да». Она всегда такая — деликатная, даже с родными. Аська бы влетела как ураган.
Подойдя ко мне, — а я так и валялась на тахте, пытаясь читать журнал «Мы» — Алиса присела с краю.
— Посижу у тебя?
— Конечно, что спрашиваешь, — отложила я журнал в сторону.
— Что читаешь?
— Повесть. «Дневник Наташи» Владимира Чередникова.
— А-а, — понимающе кивнула она. — Я ее читала. Прикольная… А ты не обиделась, что мы ушли? Я не хотела, но Ася… Знаешь же, что она как привяжется, так не отстанет. Сказала, что ты все равно до вечера будешь с гостями. А ей очень надо было куда-то. А без меня папа ее из дома не отпускает. Он ее наказал. Она на той неделе пришла домой почти в два часа ночи.
Алиса примолкла, посмотрела на меня виновато.
— Скажи, пожалуйста, скорее, что ты не обиделась. А то я переживаю…
— Не обиделась, — улыбнулась я сестре. — Но теперь я от тебя не отстану, пока не расскажешь, как вы тут без меня жили эти полгода.
— Да обычно, — пожала плечами Алиса. — Ничего особенного. Расскажи лучше ты про себя. Как тебе там, в Москве? Скучаешь по дому?
— Очень!
— Но все равно прикольно ведь жить одной? Аська тебе ужасно завидует.
— Да нечему завидовать.
— Ну как? Столица же! Столько там всего!
— Я все равно никуда не хожу. Только в институт и в библиотеку. Ну, один раз в мавзолей сходила. И в Третьяковскую галерею.
— А на концерты? Ни разу? А звезд видела? Юру Шатунова? Нет? А «Маленького принца»? Ну или хоть кого-нибудь?
— Нет, — покачала я головой. — Говорю же, я нигде не бываю.
— А парень у тебя есть? — допытывалась Алиса.
— Нет.
— А почему? Ни за что не поверю, что в тебя никто не влюбился!
Я вдруг снова вспомнила мерзкую сцену на берегу, и меня передернуло.