Не под пустым небом
Шрифт:
Я вышла на улицу. Она была совершенно пуста. Серые сумерки, серые дома, серая мостовая… Мир был какой-то бесцветный, как будто из него выжали все соки, все краски, и осталась одна сухая, шершавая серость… Господи, где же мне взять плотника?! Или столяра?! Почему я не подумала об этом раньше?!
…По серому тротуару брёл маленький, серый мужичок и слегка покачивался. Видимо, он уже успел выпить.
– Добрый вечер! – сказала я.
Он удивлённо взглянул на меня и остановился.
– Это вы мне? – спросил он нетрезвым голосом.
– Вам. Скажите, вы могли бы сделать деревянный контейнер?
– Ящик,
– Ну да, ящик, только очень большой. Чтобы в него вошёл гроб.
Он ошарашено смотрел на меня, на глазах трезвея.
– Мог бы. Приходите в понедельник. Приносите размеры.
– Нет, не в понедельник. Сейчас!
– Да я уже мастерскую закрыл… Иду домой, жена ждёт…
– Пожалуйста! Я вам хорошо заплачу.
– А сколько?
– Сколько скажете.
Он смотрел на меня с недоверием.
– Сто пятьдесят дадите? – спросил он, сам дивясь своей храбрости.
– Хорошо. Возьмите.
Я вынула из сумочки деньги и протянула ему. Он взял их почти с испугом, не веря своему счастью.
– Я буду ждать здесь, у жестянщиков, – сказала я.
– Ну, хорошо, тогда пошёл делать…
– И, пожалуйста, стружек туда насыпьте.
– Стружек не жалко.
И он торопливо зашагал обратно по этой серой пустынной улице…
Часа через полтора он заглянул в мастерскую и сказал:
– Готово. Кто мне поможет притащить?
Не помню, как Жора нашёл меня, но в этот момент мы уже были вместе. Ах, да! мы ведь ещё утром договорились, что будем держать связь через Аллу Кондратьевну… Все документы в клинике он получил. И выкупил забронированные для нас билеты. Но не до Кишинёва, а прямо до Одессы! Просто случилось чудо. Именно когда он стоял в очереди за билетами, оказалось, что завтра утром летит дополнительный самолёт до Одессы. Какой-то внеплановый рейс. Которого сегодня утром ещё не намечалось. И вдруг – он возник!
…И вот настал пятничный вечер. Но впереди у нас было ещё много дел. Теперь нам нужно было ехать в клинику, чтобы подготовить отца к завтрашнему перелёту. Мы вышли на улицу в надежде остановить какой-нибудь грузовик. Улица была всё так же пуста, на ней ещё больше сгустились сумерки, это была унылая, рабочая окраина, без людей и без машин. Только несколько вонючих мотоциклов пронеслось, обдав нас гарью, да прошаркал старенький «запорожец». Господи, где же взять машину?! Почему так пусто, куда все подевались?… И тут вдали затарахтел грузовик… Я вышла на середину мостовой и стояла, не двигаясь, пока он не остановился прямо передо мной.
– Что у вас случилось? – высунулся из кабины шофёр.
– Пожалуйста! Нужно отвезти гроб и деревянный ящик в клинику Страдыня. Умоляю!
Было видно, что в нём борются два чувства.
– Это же на другом конце отсюда! А я уже еду на выход из города. Я вообще-то ленинградец, спешу домой, в Ленинград…
– Ради Бога! – взмолилась я. – У меня там отец. Завтра утром мы везём его домой, в Одессу. Мы уже давно тут стоим, и ни одного грузовика! Мы уже отчаялись…
– Ну, ладно! – сказал он. – Загружайте.
Мальчишки-жестянщики поехали
Проезжали чёрную, как ночь, Даугаву… Город был каким-то совершенно безжизненным. Первый вечер, когда не было жаворонковой метели… Наши метели все отлетели… в вечность…
Рвались на клочья облака… Я помню каждую минуту Прозрачного, как слёзы, утра… Ты весело кивнул: «Пока!» Скажи, отец, ведь ты же знал, Что мы прощаемся навеки? Усталые от боли веки Закрыли синие глаза. Закат обуглил облака… И без тебя настал тот вечер. И тяжкой ношей лёг на плечи… Свинцово двигалась река…Свинцово двигалась река…
В ворота клиники въехали уже во тьме. Домик морга был в самой глубине чёрного парка. В его окнах было темно. Мы постучали в запертые двери. Потом нащупали звонок и позвонили. Не скоро, но нам открыли. Два пожилых человека в белых халатах, он и она, оба латыши, плохо говорящие по-русски. Мы объяснили, что нам нужно. Они ни единым словом не упрекнули нас за поздний визит. Зажгли повсюду свет… Свет был неприятный, мертвенно-бледный, не знаю, почему он называется «дневной».
Мальчики-жестянщики и шофёр помогли всё выгрузить и спустить по широкой лестнице вниз. Шофёр отказался брать деньги, он сказал:
– У меня родители блокадники, они бы огорчились, если бы я за такое дело взял с вас деньги.
– Вас послал нам Господь, – сказала я, на что он смущённо усмехнулся. – Спасибо вам и счастливо добраться до Ленинграда!
…Я сидела на широкой каменной лестнице, ведущей вниз, в подвал – как в преисподнюю… Там были распахнуты широко двери в большой зал… и там тоже был этот мертвенно-бледный свет… А на длинных цинковых столах, накрытые простынями, лежали тела. Не люди – а тела… Те, которые ещё сегодня утром улыбались и были людьми… любили, тревожились, мучились от боли, ждали своих близких…
Женщина и мужчина в белых халатах, тихие и спокойные, совершенно бесстрастные, взяли у меня пакет с одеждой для отца, костюмом и рубашкой, которые я купила сегодня утром в Центральном универмаге, и ушли в этот страшный зал… Неужели им совсем-совсем не страшно?… И почему страшно мне? Господи, укрепи меня!
А потом его выкатили оттуда… и колёсики так противно скрипнули… а он этого не любит… не любил… И я спустилась по этим стоптанным сотнями ног каменным ступеням, чтобы взглянуть в его лицо… Оно было слишком бледным под этим мертвенно- бледным светом… усталым и каким-то незнакомым… Это ты, отец? Разве это ты? А если это не ты, то где ты?… Ведь я чувствую твоё присутствие, чувствую твоё тепло… весь день его чувствовала… весь день ты был со мной, каждый шаг мы прошли вместе, рядом… где ты сейчас, мой милый папочка?…