Не погаси огонь...
Шрифт:
В перехваченных и скопированных записках Распутина, адресованных Вырубовой, «старец» коряво выводил: «Хотя телом не был, радую духом, чувство мое, чувство божье», «Радуюсь за откровение, обижен за ожидание, целую свою дорогую» – или того откровенней: «Ублажаемое сокровище, крепко духом с тобою целую».
Такие же записки Григорий Распутин рассылал и другим великосветским дамам. В донесениях агентов что ни день мелькало: «Темный с княгиней Долгорукой, женой камер-юнкера высочайшего двора, приехал к ней на моторе в гостиницу „Астория“ в три с половиной часа ночи и остался у нее до утра», «Темный приехал домой с княгиней Шаховской очень пьяный», «Темный вечером на моторе уехал в Царское Село и вернулся на следующий день в десять часов утра вместе с фрейлиной Вырубовой», «В восемь вечера на квартиру Темного на собственном моторе приехала графиня
И тут же: «Темный во время обеда брал руками из тарелки капусту и клал себе в ложку», «Темный заявил громогласно: „Что мне губернатор!“ – и через несколько дней Николай II сместил этого губернатора; „Такого-то скоро назначат высоко“ – и действительно, спустя неделю высочайший указ о назначении…
На приемах Распутин сморкался в салфетки, плевал на пол, совал дамам для поцелуя грязную лапу с черными ногтями, обращался к светлейшим: „Ну, ты, шалая, хвостом-то не верти, сиди смирно, когда с тобой говорят, вожжа, что ль, под хвост попала?“, а в письме к приятелю, самозванному епископу Варнаве, жаловался: „Милой! Дорогой! Приехать не могу, плачут мои дуры, не пущают!“
Бог с ними, с альковными забавами мужика, но, когда они смыкаются с делами гусударственными, тут уж прямая забота служб, стоящих на страже безопасности и правопорядка. Столыпин брезгливо разглядывал перехваченные письма Распутина. Серые дешевые конверты, измазанные листы. Сверху листа непременно крестик. Вместо „у“ и „д“ просто крючок. „Дорогой дай иму работу“, „Надо убедитца вовсех ево кознях“, „Устройте ево он луче тово“, „Ето ваш помогите ему милой дорогой извиняюсь Григорий“… Адреса же на конвертах: „Енералу гродоначальнику“, „Минестеру“, „Батмаеву доктеру“… Грязь, кляксы, каракули во весь лист, без всяких знаков препинания, со слившимися или вдруг посредине разорванными словами.
После памятной поездки в Сибирь летом 1910 года Столыпин решил приблизить к себе показавшего преданность Додакова. По возвращении полковник снова приступил к исполнению своих обязанностей во дворце: августейшая семья завершила пребывание под кровом родителей Александры Федоровны и опять включилась в заведенный круговорот: Петербург – Петергоф – Царское Село, приемы, смотры, охоты, бильярды… Это кольцо ограждено было непроницаемой стеной охраны.
Однажды, пригласив к себе полковника, Петр Аркадьевич без обиняков предложил:
– Не сочтете ли вы возможным уведомлять меня обо всех событиях во дворце, могущих иметь для министерства внутренних дел и корпуса какое-либо значение?
Столь расплывчатая фраза означала лишь одно: не согласитесь ли вы, полковник, конфиденциально информировать министра и шефа жандармов о слухах и сплетнях, циркулирующих в окружении Николая II и царицы? Примерно так же побуждал к сотрудничеству своих будущих осведомителей сам Додаков. Не поведя бровью, Виталий Павлович ответил Столыпину:
– Это не только мое желание, но и долг – как офицера корпуса, ваше высокопревосходительство.
С тех пор Додаков, помимо представления письменных докладов, касавшихся организации охраны, время от времени являлся к министру и с докладами устными. У Столыпина были конечно же и другие информаторы при дворе во всех слоях – от челяди до духовенства и свитских чинов. Но Додаков сразу выделился среди них умом и проницательностью.
Все чаще полковник сообщал о встречах императора и императрицы с Григорием. А во время очередного доклада заметил:
– После вашего отъезда из Царского Села Распутин сказал в присутствии дворцового коменданта Дедюлина: „Не ндравится нам евойная рожа“. Слова эти определенно относились к вам, ваше высокопревосходительство.
На лице Додакова не дрогнул ни один мускул, а Петр Аркадьевич от неожиданности расхохотался. Воззрился на полковника: „Смел, однако!“ И переспросил:
– Так и сказал? Забавно!
Доносить о Распутине становилось в последнее время опасно: несколько сотрудников, им уличенных, поплатились карьерой. Однажды царица прямо сказала Николаю: „Те, кто преследуют нашего Друга или позволяют клеветать на него, действуют прямо против нас“, – сам Додаков и передал эту фразу. Тем ценнее его услуга.
Человек решительных действий, Столыпин приказал директору департамента полиции подготовить исчерпывающее
Когда после первых шквалов революционной грозы даже и при царском дворе смирились с мыслью о создании Государственной думы – как некоего клапана для выпуска из котла перегретого пара, по российским губерниям началась подготовка к выборам „народных представителей“. Собранные под сенью Думы, под сводами Таврического дворца, они должны были продемонстрировать своим единодушием, что самодержавие и старозаветность – единственно приемлемые для России основы ее всемогущества. Какие сословия из века в век были опорою трона? Землевладельцы и земледельцы. Посему и Дума должна стать помещичье-крестьянской: землевладельцы будут вершить в ней дела, земледельцы – безропотно поддерживать их. Посему, обратив взоры на провинцию, „Союз монархистов“ направил в дальние веси своих посланцев, среди них – протоиерея Восторгова. Протоиерей добрался до медвежьей Тобольской губернии, на которую был особый расчет: она должна дать не только противореволюционно настроенных, но и молчаливых депутатов-крестьян. Все шло у священнослужителя как по маслу. Но вот в селе Покровском, когда Восторгов выступал в день храмового праздника перед пейзанами, собравшимися в народном училище, на самом пафосе его проповеди чей-то громкий голос прозвучал из глубины зала: „Ладно-то, батюшка, ладно-то! Ты нам все про царствие небесное благовестишь, а про землю-т помалкивашь! А ты нам лучше про землицу расскажи, когда нам ее дадут, а о царствии небесном мы ужо сами помолимся!“ Протоиерей не растерялся: „О земле спрашиваете? Земли в России много, да надо знать, как получить ее. Вот пошлете в Думу русских людей – и земли сколько угодно вам будет“. Но громкоголосый мужик за словом в карман не лез: „Да нешто мы татар посылам!“
Крестьяне засмеялись. Благостный настрой в собрании был нарушен. Местные власти хотели выпороть мужика и засадить в острог. Но протоиерей не разрешил: „Он нам еще нужен будет!“ А когда вернулся в столицу, рассказал об этом неожиданном оппоненте в „Союзе монархистов“. И предложил: для агитации среди крестьян нужны прежде всего сами крестьяне-агитаторы, „народные златоусты“, подобные этому тобольскому мужику. В „союзе“ согласились. Но Восторгов не знал ни имени мужика, ни фамилии, помнил лишь название села. Обратились в министерство внутренних дел. Пошла депеша с Фонтанки в Тобольск, из губернского центра в уездный, оттуда – в село Покровское. „Златоуста“ разыскали. Оказался им некий Григорий Новых, прозванный Распутиным за свой бедовый нрав. Происходил он из семьи безземельца Саратовской губернии, отец его „жил в кнуте“ – был ямщиком трактовой почты, пропойцей, редкостным даже по придорожным кабакам – однажды спустил земскую почтовую лошадь. За растрату казенного имущества посадили его в тюрьму, а когда выпустили, продал он избу и вместе с чахоточной женой и кучей детей, среди которых был Григорий, подался в Сибирь, обосновался в Покровском. На новом месте ямщика избрали церковным старостой, а затем и волостным старшиной – пока он снова все не пропил, даже иконы снес в кабак. Жена умерла, за ней – старший сын, утонула дочь. Григорий отправился искать счастья в город, устроился номерным в тобольскую гостиницу, женился на горничной Евдокии, отличавшейся непристойным поведением. А когда вернулся в село вместе с разбитной молодухой, получил и новое свое прозвание „Распутин“… В „деле“ имелись сведения, что занимался он конокрадством – „за что бит был нещадно“; что бродил он по монастырям, по скитам, общался с сектантами, со старообрядцами.
Староста Покровского, получив из уезда депешу о препровождении Распутина к становому приставу, понял ее в привычном смысле: арестовал мужика и снарядил с конвоем пешим ходом, по этапу. Каково же было изумление конвойных, когда сам господин исправник накричал на них, прогнал взашей, а Григория отправил дальше с почетным жандармским эскортом.
Пока разыскивали и доставляли „народного златоуста“ в столицу, протоиерей успел рассказать о необыкновенном мужике в салоне графини Игнатьевой, где собирался высший свет и вперемежку с „веселыми вечерами“ устраивались спиритические сеансы. Восторгов так живописал, что дамы загорелись желанием повидать „мужичка“ и уже сами обратились к участнику сеансов товарищу министра внутренних дел за содействием.