Не проспи любовь
Шрифт:
– Сейчас! – кричу я и заползаю в машинку. Но тут меня подхватывает и кружит мощная волна и выбрасывает в голубой океан. Вокруг в чистой воде плавают резиновые уточки, пластмассовые машинки, лифчики и носки.
– Элис! – кричит Макс. Вода заглушает его голос, но в нем слышится радость. – Элис, сюда! По-моему, нашел!
Кажется, до поверхности еще плыть и плыть, но воздуху меня в легких все не кончается.
Выныриваю я в бассейне. Вылезаю из него и вижу, что на мне золотой
– Вот, – говорит она. – Это тебе.
Я беру щенка, но он выворачивается из моих рук и убегает туда, где стоит несколько складных стульев, на одном из которых сидит парень и держит перед собой айпэд.
– Макс? – зову я и убираю айпэд. Но это не Макс, а Оливер.
– На что ты там смотришь? – спрашиваю я.
Он снова поднимает айпэд и ничего не говорит. Только улыбается. На экране Макс, и он обращается ко мне.
– Элис, я нашел! – говорит он камере. – Сюда!
– Как? – отчаянно спрашиваю я. – Янезнаю, как попасть внутрь!
– Не притворяйся, – говорит он. – Все ты знаешь.
– Макс, я не могу! – кричу я. Но он качает головой и отходит.
Я раздосадованно швыряю айпэд в воду.
– Как невежливо, – говорит Оливер. Но когда я поворачиваюсь к нему, чтобы извиниться, я вижу, что Оливер превратился в павлина в солнечных очках.
Глава седьмая
Кстати, они веганские!
– Сегодня мы начнем обсуждать одну из самых популярных тем в социальной психологии, – говорит мистер Леви. Я едва его слушаю – меня отвлекают ресницы Макса. Они такие длинные, что несмотря на то что он сидит на целый ряд ближе к Леви, я все равно вижу, как они поднимаются и опускаются. Я знаю эти ресницы. Я впервые увидела их не сегодня. И не неделю назад. Я знаю их целую вечность.
Но совершенно не факт, что это взаимно. С тех пор как я ушла из ЦИСа, спрятав украденную карточку в задний карман джинсов, я все думаю о тех павлинах. Очевидно, что ЦИС – чудаковатое место, и я была его частью. Более того, получается, в детстве мне снились настолько яркие кошмары, что даже потребовалась помощь специалистов. Значит ли это, что у меня чересчур живое воображение? Кто знает, на что способен мой разум? Я пока не могу это объяснить, но, наверное, я просто где-то увидела фотографию Макса, а мозг допридумывал все остальное. И это не просто обидно и стыдно – это больно. Знать, что на самом деле все это время я была одна.
– Наша сегодняшняя тема – любовь, – говорит Леви, и я наконец поднимаю глаза на доску. – Но нужно начать с основ, – продолжает он. – Привязанность. Кто мне скажет, кто изучал феномен привязанности? Кевин?
– Эээ… Фрейд? – Едва слышно бормочет Кевин Макинтайр, большой ребенок, которому, несмотря на огромный рост, еще взрослеть и взрослеть.
– Макинтайр, в этом году ты почему-то всегда вспоминаешь Фрейда, о чем тебя ни спроси. Похвальное упорство, но книги читать все-таки нужно. Макс, а ты что скажешь? – Леви приподнимает подбородок, передавая Максу слово.
– Джон Боулби, – говорит Макс, не задумываясь. Как всегда, он сидит очень прямо и смотрит только на доску, на Леви и в свою тетрадь с аккуратными конспектами. Я это знаю, потому что постоянно за ним слежу. У него идеальные запястья. Его сильные, но в то же время изящные руки с красивой нежной кожей виднеются из-под рукавов овсяного цвета, которые он закатал почти до локтей. Я зачарованно любуюсь ими и думаю: как же забавно, что настолько уязвимые, интимные части человека каждый день у нас на виду, а мы и не замечаем.
– Боулби! – громко провозглашает Леви, поднимая руки в торжествующем жесте, – и ко мне возвращается сосредоточенность. – Совершенно верно. Те из вас, кто все-таки читает рекомендованную литературу, как Макс, вероятно, помнят, что, по теории Боулби, первые годы жизни ребенка определяют его дальнейшее развитие и то, каким он будет, когда вырастет. Так? И модель привязанности формируется благодаря отношениям между ребенком и значимым взрослым, проще говоря, между вами и родителями. Логично?
Я киваю и на мгновение задумываюсь, что же происходит, если этих отношений между ребенком и взрослым почти нет. Если твоя мама вовсю путешествует по миру, а ты развлекаешься только тем, что наряжаешь разжиревшего бульдога в платья и берешь у него интервью.
– Может мне кто-нибудь сказать, для чего нам вообще эти отношения? Зачем они нужны? – спрашивает Леви. Все молчат.
– Чтобы выжить, – отвечаю я, не поднимая руки.
Макс ерзает на стуле, но не поворачивается. Леви приятно удивлен.
– Правильно, – говорит он. – Не раскроешь ли свой тезис?
– Ладно, – соглашаюсь я, слегка смущаясь. – Но это же вполне очевидно, разве нет? Мы рождаемся такими крошечными и ничего не можем сделать сами. Нам постоянно нужна помощь. Благодаря привязанности, мы обеспечиваем себе контакт с человеком, который нас не бросит. Который поможет нам выжить.
Леви кивает.
– Но несмотря на то что все ранние связи формируются ради выживания, в итоге мы имеем и кое-что еще, – говорит он. – По теории привязанности, ребенок, рядом с которым есть заботливый и отзывчивый взрослый, чувствует себя защищенным. Ребенок чувствует, что такому взрослому можно доверять, – это и есть фундамент для дальнейшего исследования мира.
Леви отворачивается к доске и начинает записывать на ней стадии развития привязанности, и именно этот вопрос на экзамене я и завалю, потому что отвлекаюсь на свои мысли. Фундамент для дальнейшего исследования мира. Я все кручу эту фразу у себя в голове. К моему семилетию мама уже уехала, папа, конечно, был рядом, но… иногда его будто и не было.
Вдруг я поднимаю глаза и замечаю, что Макс смотрит на мои пальцы – я и не заметила, что опять начала ими барабанить. Я тут же инстинктивно кладу ладонь на парту. Макс озадаченно смотрит на меня и отворачивается. По мне пробегает дрожь.