Не родись красивой...
Шрифт:
— Захар Матвеевич, по-моему, Настя тебе тоже приходиться по вкусу. Тебе ведь уже пятый десяток, а ты все на молоденьких засматриваешься. Скажи честно, нравится она тебе?
— Как тебе сказать? Конечно, нравится. Семнадцатилетняя девушка, она для всех семнадцатилетняя: и для молодых, и для старых. Это как произведение искусства, на него нельзя смотреть равнодушно. И никому смотреть не запрещено, только прикасаться руками не всем дозволено. А глаза у мужчин не стареют, душа, между прочим, — тоже, только тело — мать его так бы! Так что ни один нормальный мужчина не может пройти мимо красивой и молодой девушки, не оценив все ее достоинства.
Вероятно,
— Я так и думала, — сухо проронила она. — Ты не любишь меня.
Он поспешил ее успокоить.
— Марина, радость моя! Что ты говоришь? Ты намного лучше Насти, куда ей до тебя! Его лицо совершенно преобразилось, он о чем-то задумался немного и продолжил: — Все ошибаются, и я сколько в своей жизни ошибок наделал. Я ведь тоже молодой был, и такой же бесшабашный, как и все в эти годы. Особенно один свой «подвиг» никогда не прощу себе, тогда вот его отец меня от смерти спас.
— Чей отец?
— Эрудита. Он такой же был простой парень, тихий, но если кто нарывался, себя в обиду не давал. Мы с ним с малых лет дружили. И вот однажды произошла такая история. Я никому об этом раньше не рассказывал, тебе — первой.
х х х
Захар Матвеевич опустил голову, помолчал. По одному тому, как он вдохнул и выдохнул, можно было видеть, что говорить об этом для него тягостно, но столько лет держать в сердце ощущение вины перед давно умершим другом он тоже больше не мог. Возможно, именно в эту минуту он вновь почувствовал себя подлецом, подсматривая из окошка за всем, что происходило на пустыре, ощутил какую-то вину и перед сыном своего друга.
Марина слушала рассказ, но думала совсем о другом: «Все получилось, слава Богу! Он убедился, какая эта Настя распутная, своими глазами увидел, как она по кустам таскается со всеми подряд… Сразу о своих ошибочках заговорил! То-то! Теперь он точно расстанется с ней, не каждый мужик захочет связываться с такой дурой, а уж он — тем более не станет из-за нее портить свою репутацию. Пусть теперь сожалеет, что зря потратился на сапоги».
Тут Захар Матвеевич, увидев, как Эрудит ударил Кучерявого, воскликнул:
— Посмотри, посмотри! Да куда ж ты, дурень, полез!? Ай-я-яй! Ну надо же! Жалко хлопца. Что ты скажешь, вот глупый! — Проследил взглядом за дальнейшими действиями Эрудита, вздохнул с облегчением и предположил: — Наверное, впервые столкнулись, если б он знал Эрудита, пораскинул бы мозгами, стоит демонстрировать свое геройство или лучше, пока не позд-но, удрать? Теперь вот, как говорится, результат на лице.
Марина засмеялась и прижалась к директору поближе. Он обнял ее гораздо ниже талии. В это время дверь в кабинет отворилась и в проеме показалась Никитична. Она уже настрочила докладную про Настю и спешила вручить ее директору лично в руки, но, увидев его рядом с Мариной, мгновенно выскочила и захлопнула дверь. Захар Матвеевич с опозданием отдернул руку от бедер Марины и не особенно церемонно отстранил ее от себя.
— Ну, вот и мы с тобой влипли, — проговорил он с досадой и, почувствовав себя неловко, тотчас отвернулся от окна. Подойдя к столу, сел и, переложив с места на место прочитанные письма, развернул газету. А Марина все еще стояла и продолжала наблюдать. Выждав с минуту, Захар Матвеевич, не отрываясь от газеты, проговорил:
— Достаточно глазеть, иди, займись делом. — Марина недовольно повернулась и направилась
У Марины лицо изменилось, она серьезно взглянула на директора, непонимающе захлопала глазами и поспешно вышла из кабинета.
х х х
Между тем Кучерявый отдышался и поднялся с земли. Направившись к Насте медленным нетвердым шагом, он попытался что-то сказать, но закряхтел от боли и схватился обеими руками за подбородок. Настя стояла неподвижно, продолжала все так же безутешно плакать. Вдруг на мгновенье замолкла — пронзительные гортанные звуки невезучего жениха заставили повернуться. Она обозрела его со злостью, нервно отстранилась от сарая и пошла, не к конторе, а в обход ее.
Пробравшись с пустыря на улицу меж сплетенных веток сирени по узкой, заваленной всяким хламом тропе, она огляделась: улица была пуста, но ей казалось, что изо всех окон на нее смотрят десятки глаз. Скорее, скорее домой, вытирая рукой слезы, торопила она себя. Ей было тяжело, очень тяжело. Все ее мечты рухнули, Эрудит больше не придет и не простит ее никогда-никогда. Настя чувствовала себя до того оскорбленной, униженной и была так поражена его жестокими словами, что даже не знала, как можно теперь жить. Она не могла перенести такой удар и видела только один выход — умереть. Умереть и навсегда избавиться от своего несчастья, от этой проклятой жизни; больше нечего ждать, не для чего жить. Как все это ужасно, ужасно и глупо! — мысленно твердила она, растирая ладонью покрасневшие веки. Чем ближе она подходила к своему дому, тем труднее ей было сдерживать рыдания, подступающие к горлу. И только когда вбежала в дом, она дала своему страшному горю полную волю. Безумный крик отчаяния вырвался из ее груди:
— Мамочка моя! Зачем ты меня на свет родила? Почему я такая несчастная? — залилась Настя слезами, упала на диван, уткнулась лицом в подушку и стала рыдать. Долго плакала она, а, выплакав все слезы, поднялась с дивана и застыла на месте, глядя перед собой недоуменно, словно не понимая, что происходит. Потом вновь зарыдала и, прижимая одну руку к голове, вышла во двор искать веревку. Слабыми шагами прошла по двору к сараю, растерянно обвела глазами стены и на куче досок увидела старые измочаленные вожжи. Их в свое время принес с фермы Семен на какой-нибудь случай — в хозяйстве всякая вещь сгодится. Вот они и сгодились. Взяв вожжи, Настя стала судорожно распутывать и разматывать их. Вожжи оказались довольно длинными. Судорожно перебирая их в руках, она выбрала отрезок менее изношенный, сложила его петлей и взглянула вверх, на перекладину. С тяжело бьющимся сердцем она взобралась на бочку и прежде чем привязать вожжи к бревну, накинула холодную петлю себе на шею, слабо затянула ее.
Кровь в ее жилах застыла, все тело забилось в ознобе. Она уже не плакала, только в глазах все еще стояли слезы. Одной рукой придерживая петлю на своей шее, другой она перекинула конец вожжей через бревно и стала своими замерзшими на холодном ветру пальчиками завязывать узел. Но не смогла. Она немного помедлила, соображая, как же завязать? «Сейчас привяжу веревку, шагну вниз, и все будет кончено, — размышляла она. — Сейчас, сейчас». — Руки ее тряслись, а та, которой она сжимала петлю, стала влажной от испарины. Ее охватил страх. От никогда еще не испытанного чувства полной растерянности и беззащитности терялся рассудок.