Не слушай море
Шрифт:
Сначала я хотел помыть тарелку только себе, чтобы наложить плов, больше похожий на слипшуюся кашу, и, наконец, поесть. Ни я, ни отец готовить не умели, поэтому любое блюдо у нас выходило посредственно, на скорую руку. Но даже голод и урчащий желудок не заставили меня бросить губку и оставить гору посуды недомытой. Поэтому я разложил тарелки в шкафчик, протер все старой, уже рвущейся тряпкой, и с силой начал оттирать руки. Так, словно и на них остался тухлый запах.
Разогрев плов в микроволновке и выглянув из окна, я увидел, как отца подвезли до дома прямо на полицейской ладе гранте, и он
Но он не дал мне уйти. Повесил пальто на крючок, державшийся на одном болтике вместо двух положенных, и посмотрел будто сквозь меня уставшими, грустными как у бассет-хаунда глазами.
– Это уже пятый ученик консерватории за полгода.
Я удивленно вскинул брови.
– Слышал, что была пара утонувших ребят, их в постановке замещали, – кивнул я, а потом, собрав воедино все знания из прочитанных раньше детективов, усмехнулся: – все еще думаешь, не серия?
Отец пожал плечами.
– Никаких признаков нет, по свидетельским показаниям – пошли купаться или гулять, некоторые были пьяны. Сплошной несчастный случай, – он прошел на кухню и положил себе в тарелку плов. – О, посуда чистая…
– Обращайся. А то скоро засремся так, что тараканы поползут. И вообще, не отходи от темы. Даже звучит смешно: чтобы пять человек, да из одной консерватории, да за полгода…
– Родь, твоя розыскная жилка хороша, но нам виднее: несчастные случаи. У всех, – отрезал он, грохнув тарелкой об стол.
– Чушь, – буркнул я, вернувшись к своей полупустой тарелке. – Мистика какая-то.
Он усмехнулся.
– Скоро я сам в легенду о сиренах поверю.
Я чуть не подавился пловом: какие сирены? Мне даже перехотелось уходить, настолько занимательной казалась отцовская чушь. Поэтому я так и сидел с вилкой в руке, надеясь, что он начнет рассказывать. Но он молчал, и тогда я решился осторожно спросить:
– Что за легенда?
Отец посмотрел на меня исподлобья, не прекращая жевать.
– Друг рассказывал, – сразу предупредил он. – Сам не знаю, не был там… Они на катамаранах катались с женой и отплыли далеко от берега. Они заговорились, их на солнце разморило, ну и понесло дальше в море. Опомнились, когда уже земля в тонкую линию превратилась…
Я затаил дыхание.
– … И тут видят, что кто-то плещется, а под катамараном – тело человеческое, хвост – рыбий. И это существо руки к ним тянет из воды, а ногти длинные, зеленые. Жена у друга как с ума сошла: упала на дно катамарана, начала кулаками стучать и невнятно кричать, а друг быстрее педали покрутил, и тоже как заколдованный. Говорит, страшно нырнуть хотелось в море, и пение красивое издалека слышалось, но совсем тихо. Очнулись, когда к берегу приплыли…
– Черта с два! – воскликнул я, фыркнув. – Стали бы они в такой стрессовой ситуации про длинные зеленые ногти помнить!
– Ну, Родь, – пожурил меня отец. – Человеческое сознание – странная вещь. Иногда, чтобы отключиться от пугающих факторов, начинает цепляться за что-то незначительное. Так и здесь, за ногти.
–
Взяв свою тарелку, я переложил недоеденный плов в миску Бульбе, которая уплетала все, что ей давали – хоть картошку, хоть остатки соленых огурцов, хоть перловую кашу. Благодарно тявкнув, она подошла к миске и ткнулась в нее носом. Я же подошел к окну, и вдалеке сквозь прозрачное стекло виднелось разыгравшееся к вечеру море. И сквозь возбужденную фантазию мне показалось, что оно звало и пело. Но я тут же захлопнул форточку, чтобы не сквозило.
***
Когда за окном начало темнеть, меня разморило. Приоткрыв окно в старой комнатенке, по размеру напоминавшей чулан под лестницей, я завалился на разобранную софу. Я спал на ней в детстве, и уже тогда она была мне не по размеру, а сейчас и вовсе приходилось поджимать ноги, чтобы они не свисали. От окна шел прохладный морозный ветерок, и меня опять преследовал запах соленой воды. Сквозь дремоту вдалеке мне послышалось пение, манящее и завлекающее, с высоким женским сопрано. С трудом очнувшись, понял: померещилось. Это все отцовская легенда, застрявшая в голове, хотя я и понимал: сущий бред.
А вот стук в дверь, разнесшийся по всей квартирке, точно был реальным. Отец гремел тарелками на кухне, и я даже удивился: неужели тоже решил приложить руку к поддержанию чистоты? Но с другой стороны, понять такой бардак тоже мог: он работал сутками, выходил в постоянные дежурства и на своей службе, судя по количеству смен, был незаменимым.
Понимая, что отец не торопится открывать, я соскользнул с софы и поднялся, чуть покачнувшись. Перешагнув через небрежно брошенный на пол рюкзак, я вышел в коридор. Там, к счастью, ролтоном не пахло. В дверь колотили с утроенной силой. Я решительно дернул цепочку, потом повернул старенький, щелкающий при каждом открывании замок, и распахнул дверь. Кулак не успевшей остановиться девчонки чуть не прилетел мне в лицо.
Отшатнувшись, я бросил на нее раздраженный взгляд.
– Аккуратнее!
– Ты кто? – она, нахмурившись, свела широкие брови к переносице.
– Это ты кто? – я вытаращился на нее в ответ. – Родион.
– А Виталя где? Ты ваще кто ему?
– Сын… – пробормотал я, растерявшись окончательно. Девчонка говорила с таким напором, что перед ней не то чтобы я стушевался, а рота солдат бы рты разинула. – Тебе че надо?!
Я не пускал ее в квартиру дальше порога, а потом и вообще попытался захлопнуть дверь прямо перед девчоночьим носом. Но она ловко подставила ногу, обутую в массивный кожаный ботинок, между косяком и дверью.
– Отца позови, – потребовала она.
Отец вышел в коридор сам, размахивая бирюзовым кухонным полотенцем и насвистывая мелодию из советского военного фильма. Увидев нас, он замер. Девочка, нахмурившись, пыталась оттолкнуть меня от двери, навалившись на нее всем корпусом.
– Родион, да пусти! – опомнился батя, отодвинув меня за плечо. Незваная гостья ввалилась в квартиру, натоптав своими берцами на светлом линолеуме, который я только вчера помыл. Сука.
– Что известно про ту девчонку, которая сегодня утонула?