Не убежишь...
Шрифт:
…Копыта лошадей весело зацокали по брёвнам моста, и Лита вновь вынырнула из своего зыбкого забытья. Мост был хоть и старый, узкий, но ещё крепкий и такой высокий, что и реки под ним не видать — туман один. Он сонно клубился и с высоты выглядел таким уютным, словно мягкая перина в спальне богатого дома. И Лита вдруг поняла — это ведь он её зовёт, её манит! Потому что не ведьма она, а просто туманная девушка, которая наконец-то вернётся домой, сольётся с родной стихией. Не умрёт в плену у чёрного колдуна, не будет лить слёзы, вспоминая убитого жениха… Нет, она просто станет новой
Разбойники дружно обернулись — и едва успели увидеть мелькнувшую у края моста светлую рубаху.
— Батюшки! Утопнет!!
Больше ничего Лита уже не услышала. Недолгий свист ветра в ушах — и измученное тело, разорвав туман, погрузилось в холодную быструю воду. Тысячи ледяных иголок… вздох… не сделать больше… всё… Теперь уж всё.
В царстве стихий тоже оказалось холодно. А люди-то врали, что там всегда лето, птички поют…
Птички не пели. Наоборот, рядом сопели и ругались, точно как давешний дед в подвале. И зубы у кого-то стучат так противно… Неужели у неё? Тут же нахлынули разом и остальные чувства: заломило, закрутило болью перетруженные мышцы, а холод стал настолько нестерпимым, что хотелось завыть в голос. Нет, видать, жива она покуда. Но как?!
Лита с трудом разомкнула веки. Вокруг неё — большая лесная поляна; шум реки отсюда еле слышен. Сама она лежит на куче лапника, завёрнутая в плотный кокон из одеяла и какого-то барахла. Где-то за спиной весело трещит и шипит костёр, наполняя сорванные лёгкие приятным запахом хвойного дыма. Как она здесь очутилась?
— Ну что, пришла в себя? Болит что-нибудь? — хриплый знакомый голос раздался совсем близко.
Лита невольно вздрогнула, когда над ней склонилась чья-то тень. Да это же… Риньяр!
Осунувшееся лицо, чуть влажные волосы смешно торчат вокруг головы, неровными прядями ложатся на голые плечи. Из одежды на нём — только нижние полотняные штаны, причём не сухие. Остальное сушится над костром, оттого к аромату хвои примешивается запах мокрой кожи и…
— Не спалишь рубашку?
Рин, ругаясь себе под нос, метнулся спасать и тушить, а Лита неожиданно для себя рассмеялась. Ещё более хрипло и ничуть не весело, скорее, нервно. И тут же надрывно закашлялась.
— Лежи спокойно. Скоро вода согреется, хоть горло промочишь. И, между прочим, это не моя рубашка горела, а твоя.
Только теперь Лита осознала, что под всеми тряпками, одеялом и кафтаном она лежит совершенно… ой.
— А что мне было делать? — пожал плечами парень. — Ты и так заболеть можешь, вода-то уже холодная… А если б оставил в мокром, то и вовсе закоченела бы до смерти. Не бойся, не смотрел я, не до того было…
Лита снова закашлялась и ещё глубже зарылась в гору тряпок.
— Как ты…
— Нашёл тебя? Обыкновенно. По следам. Дорогу они выбрали безлюдную, никуда не сворачивали. Уж совсем было подобрался, а тут… Ты нарочно в воду упала? Чего молчишь?
— А что ты хочешь услышать? Они меня колдунам хотели продать. Лучше уж так, чем…
Возразить на это было нечего.
— Рин… Ты далеко был, когда?..
— Да, — буркнул он, поспешно отворачиваясь к костру. — Я тоже видел. Как вернёмся в Соколиный, к наместнику пойду, пусть судят.
— Тебя?
— А кого?? Сама ведь знаешь, моя в том вина, только моя. Если б мы вовремя из города ушли, не пришлось бы ему одному против целого войска выходить. Он же знал, что не выживет, понимаешь ты это? Знал, и всё равно пошёл.
— Но зачем?!
— Не понимаешь? А я вот понимаю. Сам бы так сделал, да только… Пойду ещё дров принесу.
Когда Рин вернулся, Лита уже выплакалась и бессильно лежала, с головой укрывшись траченным молью кафтаном.
— Сможешь привстать? Вода нагрелась.
Не смогла. Пришлось ему самому поднимать, прислонять к себе дрожащую в ознобе девушку и осторожно поить из красивой медной кружки.
— Эх, жаль, что браги нет, вмиг бы поправилась!
— А кружка… откуда?
— А ты как думаешь? — криво усмехнулся Рин. — У тех двоих, что тебя везли, одолжил. И одежду, и мешок с ворованным, вернуть же надо. И лошадей с телегой. Не дойдёшь ты до дому сама…
— Одолжил?
— Да! Тебе подробно рассказать, как именно это было? — разозлился он. Глянул на неё в упор — и вдруг растерянно заморгал. — Ой, Лит… Твои глаза…
— Что??
— Они… одинаковые стали.
— Как это?
— Не знаю. Раньше правый был синий, левый — зелёный, а теперь они оба ну как бы сине — зелёные. Я раз море видел — вот точь — в-точь такого цвета. Разве так бывает?..
— Видно, бывает, — устало улыбнулась девушка. — Если то, что случилось на площади, правда, и это всё я устроила, то неудивительно, что ведьминой силы во мне уже ни капельки не осталось. Должно быть, это знак, что я теперь обычный человек…
— И слава стихиям!
Рин порывисто прижал её к своей груди — неожиданно тёплой, и Лита не стала отстраняться. Как же хорошо, когда наконец-то отпускает противная ноющая боль, расслабляется измученное тело, когда вслед за медленными осторожными поглаживаниями большой горячей ладони внутри разливается приятное тепло, успокаивая, усыпляя…
Проснулась Лита уже за полдень. Прислушалась к себе: вроде не холодно. И почти не больно. Только слабость не проходит, но это, верно, потому, что за почти двое суток у неё во рту и маковой росинки не было. Тем заманчивей показался ей доносившийся от костра сочный аромат жареного мяса. Девушка кое-как повернулась в своём 'гнезде' и с минуту наблюдала, как уже полностью одетый Рин поворачивает над огнём шкворчащую заячью тушку. Потом не выдержала:
— Долго ещё?
Он с улыбкой обернулся.
— Я уж думал, даже это тебя не разбудит, соня — засоня! Да готово давно, не снимаю, чтоб не остыло. Погоди, сейчас одежду принесу, высохло всё.
— А это точно заяц? — полюбопытствовала девушка, устраиваясь у костра на всё том же кафтане. — Они в Велессии водятся?
— Боишься, что ядовитый? Тогда не ешь, мне больше достанется! Да заяц, заяц, вылитый наш. У них тут, видать, только деревья другие, а зверьё один в один.
— Это хорошо. Рин, ну давай его уже, а то я тебя самого съем!