Небеса
Шрифт:
Танатофобия, с детства освещавшая мне дорогу, сильно истаяла в последние месяцы. Я почти привыкла к мыслям о смерти — из примы-балерины она превратилась в заурядную статистку, и знакомство обесценило величие умирания.
Я выстраиваю барьеры сплетенных слов — барьеры между мною и воспоминаниями: мне, как прежде, страшно воскрешать в деталях ту мартовскую ночь.
Петрушки не было в кроватке. Он исчез из нее, и точно так он исчез из моей собственной жизни.
Проклятое животное — человек, даже в ту жуткую минуту мой первый страх был не за сына, а за себя — я знала, каким кошмаром обернется
Я включила свет и снова ударилась взглядом о пустую кроватку. Все милые следы маленького человека безжалостно били мой взгляд — погремушечный клоун заброшен под стул, крохотные штанишки доверчиво раскинулись на спинке дивана, и от подушки, которую я все еще крепко сжимала в руках, пахнет молоком и малиной.
Мама давно не приходила с тренингов позже семи. Подруг, у которых она могла бы задержаться, больше не было — преданность «Космее» требовала слишком частых вливаний энергии, на милое и необязательное общение у мамы просто не оставалось сил.
С детской подушкой в руках я добрела до ванной — в стаканчике гордо реяла единственная зубная щетка, будто флагшток покинутого королевства. Мамины вещи исчезли — не в том количестве, что требовалось для постоянного отсутствия, это подтвердил мой быстрый обыск. Пропали Петрушкины одежки, бутылочки и памперсы, а вот коляска преспокойно стояла в прихожей — раньше я не замечала, как она похожа на гроб. Я включила свет во всех комнатах, словно обезумевший шпион, шарилась в ящиках и на полках, разыскивая подсказку.
Брякнул дверной звонок, я метнулась в прихожую. На площадке стояла всего лишь Андреевна: в чистеньком фартуке, седые прядки волос заправлены за уши.
"Глаша, мама велела передать, что они с Петенькой уезжают на неделю. Она позвонит завтра".
Не было в Андреевне обычного стариковского любопытства: это от меня, должно быть, шла густая волна страха, он клубами вырывался из нашей квартиры, как дым — при пожаре.
Описывать ту ночь трудно — еще и потому, что я плохо ее помню. Кажется, почти сразу позвонила Вере, потом Артему и в милицию. Милицейские голоса вначале были встревоженно учтивыми, но погода в трубке резко изменилась, лишь только прозвучало: ребенка похитила бабушка. "Разбирайтесь сами, мамаша!" — посоветовала дежурная. Потом я честно пыталась успокоиться. Накапала пустырник — фарфоровая чашка ударилась о зубы.
Сидеть дома было невозможно, я выскочила из квартиры: кажется, Андреевна тоже вышла на площадку — я слышала плохо, словно в наушниках. Полупустой троллейбус старательно шевелил усами, прокладывая дорогу к остановке. Был поздний час, но машин не становилось меньше.
…Я никогда не опасалась Бугровой всерьез — как никто не боится всерьез веселых вишнуитов. Даже Сашенькина гибель не научила меня видеть в «Космее» угрозу. Относилась с пренебрежением: о, да! Высмеивала: разумеется! Не понимала, как взрослые люди могут уверовать в трансформацию смерти, путешествия по орбитам, "Путеводную Звезду" и Дитя Луны… Боже мой, Дитя Луны! Мессия, рожденный адепткой «Космеи» и воспитанный по ее законам. Мой Петрушка.
Одинокий
"Луне придется поискать себе другое Дитя", — думала я, и эти мысли отгоняли страх.
Троллейбус распахнул дверцы: передо мной сияли колонны ДК железнодорожников.
Громадные входные двери были открыты, но в окнах отражалась ночная мертвенность. Внезапно пошел снег — он быстро таял в грязных лужах. Словно бы некто пытался украсить наш мир, но все его порывы грубо отвергались.
На вахтерском месте — пусто.
Обжитое, засиженное жилище опустело, оставив по себе память в виде плохо вычищенных кресел, уцелевших бумажных воззваний, что были приклеены к стенам пластилиновыми шариками. Я бродила меж рядов, зал освещала щедрая луна: в окне виднелась ликующая, сытая физиономия, она воображала себя матерью Петрушки.
Неужели меня мог задеть этот бред? Что можно найти в пустом, выстывшем зале, где все еще пахнет грязной обувью, где светится медным блеском профиль скинутого идола? Уехавший цирк, закрытый рынок, серо-черные следы подошв, усеявших белые спины рекламок…
На обратном пути вахтерша строго посмотрела поверх очков и прихлопнула радио, как надоедливую муху.
"Все закрыто, и нечего тут сновать", — сказала она, вернувшись к своему вязанию.
"Я ищу кого-нибудь из «Космеи», это очень важно…"
Старуха отложила вязание в сторону, очки висели под глазами, держась на честном слове:
"У них аренда окончилась, ищи в другом месте. Кажется, переезжали на Трансмаш".
Я благодарно, униженно кивала, пытаясь победить тяжелую дверь — в детстве мне приходилось дожидаться взрослой помощи. Теперь я снова ослабла, будто ребенок.
"Лучше б в церкву сходила, помолилась!" — крикнула мне бабка в спину.
Я шла, и ревела, и мазала по лицу доверчивые, никому не нужные хлопья снега, они таяли на щеках, и для них это было ненамного лучше, чем затонуть в черной мартовской распутице.
На Трансмаш в это время добраться можно только на такси, а кошелек я оставила дома. Трансмаш с пол-Николаевска размером, где я стану искать Петрушку? Сердце схватывал легкий морозец: заслуга пустырника.
…У моего подъезда темнели две фигуры — высокий мужчина и девушка, она сидела на лавочке, красный огонек сигареты светился, как волчий глаз. Вера! Артем… На секунду мне стало легче.
"Ты уверена, что это так серьезно? — Вера цеплялась за мой рукав, и мы застревали на ступеньках. — Она его родная бабушка — неужели позволит, чтобы с ним сделали такое… В жертву принесут, что ли? Дикость какая!"
"Не в жертву, — я замотала головой. — Все совсем наоборот".
У Артема был пейджер. Пока я вела свой судорожный рассказ, воздух изрешетили громкие, писклявые звуки. Артем посмотрел на экранчик и удивленно вскинул брови:
"Можно позвонить?"
"Я первая", — капризно сказала Вера. Она придвинула к себе наш бывалый аппарат:
"Папа? Да, я, да, все нормально…"
Я зря надеялась, будто они станут мне помогать: нет, всего лишь выслушали. И принялись названивать по своим собственным делам. Я подожгла сигарету, и на кухне появился Артем.