Небит-Даг
Шрифт:
Асфальтовая дорога серым ковром расстилалась перед юношей, но Нурджан шел медленно и трудно, тяжелее, чем утром по песку.
— Эй, Нурджан, шаг бодрее! Поторапливайся! — раздался чей-то приветливый голос. — Отец прилетел из Сазаклы!.. Разве не слышал?..
Соседский мальчишка звонко выкрикнул приятную новость и замахал руками, точно мельница крыльями.
Нурджан прибавил шагу. Он любил дни, когда возвращался домой веселый, неугомонный отец.
Глава десятая
Кто, собственно, воспарил!
Андрей Николаевич заглянул в кабинет
Маленький человек стоял у открытого сейфа и что-то капал из пузырька на кусочек сахару.
— Пошаливает, — сказал он, сунув сахар в рот, захлопнул дверку сейфа, устало опустился в кресло.
Только сейчас, войдя в комнату, Сафронов разглядел измученное бледное лицо Султана Рустамовича. Видно, нелегко ему даются боевые схватки вроде сегодняшней.
— Э, вижу, вы все еще бегаете вокруг столба? — жизнерадостно заметил Андрей Николаевич.
— Я не могу! — слабым голосом воскликнул геолог. — Он меня считает авантюристом. Ну что, похож я на искателя приключений?
Богатырь Сафронов смеялся. Комизм ситуации, по его мнению, и состоял в крайнем несходстве изящного маленького человека, настоящего рафинированного интеллигента, каких редко встретишь в промышленности, с той ролью, какую ему приписывал неистовый Аннатувак.
— Пора обедать! Бросьте вы это томление духа! Идемте к нам, Валентина Сергеевна будет рада.
Сулейманов жил в Небит-Даге по-холостяцки. Семья — в Баку, там жена, старики, сын учится в нефтяном институте. После работы одинокий человек отправлялся в ресторан «Восток», подолгу сидел за столиком, спокойно дожидаясь своей порции шурпы, харчо или пока шеф-повар на досуге приготовит ему предмет своей гордости «французское блюдо — битки по-гречески». Из ресторана Султан Рустамович шел в городскую читальню или заглядывал на огонек в многолюдный шумный дом Андрея Николаевича.
Но сегодня геологу ничего не хотелось, сердце стеснило, и боль не отпускала ни на минуту.
— Этот жалкий человечишка неуязвим… — безнадежно махнул рукой Сулейманов.
Андрей Николаевич без труда понял — это он о Тихомирове.
— Он неуязвим, — повторил Сулейманов. — Ему доставляет наслаждение его искусство качаться на волнах, как поплавок, — геолог в первый раз улыбнулся в свои седые усики: что-то вспомнил забавное. — Вы знаете, Андрей Николаевич, он мне под Новый год, изрядно наклюкавшись, исповедовался: «Я, говорит, не крючок, но тоже необходим при ловле щук и карасей — я поплавок! Я качаюсь на воде даже при самом легком дуновении… А когда клюет — вокруг меня круги…»
— А вы хотите с ним бороться! — смеясь сказал Сафронов. — Он-то неуязвим, непотопляем, а ваша борьба с его перестраховочными концепциями именно вас и ставит под риск ударов!
— Я это знаю, — вяло отозвался Сулейманов.
Сделав вид, что не замечает уныния Сулейманова, Андрей Николаевич подошел к столу и развернул каротажную диаграмму.
— Помните, сколько бед принесла нам буровая «737», сколько раз мы ее вытаскивали из аварий? Вот снова, трех метров не дошли до проектной глубины — сломалось долото и осталось в забое!
— Знаю, Андрей Николаевич. Был там вчера, все видел.
— Нелегко будет источить до конца крепкую сталь… А если подорвать динамитом — скважина выйдет из строя. — Сафронов помолчал. — Что,
— Верное решение. Я тоже толковал об этом с геологами из Объединения.
— Тогда я дам указание.
Сафронов стал скатывать диаграмму, собираясь уйти. Но, видно, Сулейманов не хотел остаться один, мысли его все время возвращались к недавнему спору, и все там не нравилось — и наигранное воодушевление перестраховщика, и некрасивая ссора между отцом и сыном; было неловко перед стариком, которого он же вызвал на совещание.
— У вас срочные дела? — спросил он инженера.
— Нет, со срочными уже разделался.
— Тогда посидите…
— Только позвоню от вас.
Сафронов связался по телефону с начальником участка, сообщил о принятом решении и приказал приступать к работе, затем, вытянув могучие ноги, удобно расположился в кресле напротив Сулейманова. «Эк тебя раскачало!» — мысленно сказал он, оглядывая маленького геолога — его широкий, переходящий в лысину лоб, усталые умные глаза, окруженные сеткой морщинок, седые усики под чуть горбатым носом. Это знакомое ему лицо всегда дышало спокойствием и выдержкой, но сейчас Сулейманов устал от борьбы и, видно, не хотел или даже не мог скрывать этой усталости: совсем ссутулился.
— Сложный вопрос… — рассеянно заметил геолог.
— Семьсот тридцать седьмая?
— Нет… Сазаклы.
— Нелегкое дело.
— Думаю, пока мы всерьез освоим месторождение, пройдет еще год.
— Да? — удивился Сафронов.
— А вы считаете, меньше?
— Нет, я считаю, пройдет два года.
Сулейманов усмехнулся.
— Ну, это вы слишком! Да и я, наверно, ошибаюсь. С января все пойдет веселее… «Итак, завертим кару сель, как нам сказал Жан-Жак Руссель…»
«Жан-Жак Руссель?.. Жан-Жак Руссо! Тогда завертим колесо!..» — с удовольствием подхватил Андрей Николаевич.
Эта давно знакомая им шутка немного расшевелила Сулейманова. Теперь он заговорил без нотки безнадежности, тонкая усмешка привычно оттопырила щетинку усов.
— Что же, будем бороться! Знаете, Андрей Николаевич, беда этого молодого и энергичного деятеля состоит в том, что контора бурения только бурит, ее продукция — метр скважины, годовая программа — столько-то метров проходки. Разве я неправду говорю? Значит, к концу года дать как можно больше метров, программа выполнена, и все чувствуют себя честными людьми, награды и премии, текинский ковер на стену… А нефти нет.
— Вы упрощаете, — возразил Андрей Николаевич.
— Если ошибаюсь, тогда, как женщина, прикрою платком рот — в знак молчания! Нет, Андрей Николаевич, я еще не все сказал. За всеми этими фиоритурами — простая, как этот мой палец, правда: какой начальник буровых работ к концу года не хочет перевыполнить план? Он должен, если он не ребенок, обеспечивать легкие скважины за счет трудных… Все средства, все оборудование — туда. А там сочтемся! В это время года один буровой мастер зашибает деньгу на удобном участке где-нибудь в Кум-Даге, а другой, к примеру мастер Атабай, терпит беду со своими бурильщиками в Сазаклы… Что, это я все выдумал? Я убежден, что и своего отца Човдуров придерживает по той же причине… Тот честный работяга, а сын командует им неприлично и даже, пожалуй, не замечает этого…