Нечаянные грезы
Шрифт:
— Будешь жить в Аниной квартире, — сказал он, достал из кармана ключи и швырнул их на стол. — Отсюда я тебя не выпишу, не бойся. — Он угрюмо ухмыльнулся. — Я знал, что все кончится именно так, а не иначе. Печально, но факт. Спасибо за то, что ты лгала мне меньше, чем это принято у женщин.
Муся провела месяц в N, изо всех сил пытаясь прийти в себя. Она пыталась уцепиться за Ваньку, как за спасительную соломинку. Но он от нее отвык и предпочитал держаться возле Анны Герасимовны.
Ночами Муся рыдала в подушку, пила водку и снотворные таблетки, пока однажды утром на нее
В тот день она простояла два часа возле иконы Богородицы в церкви, умоляя наставить ее на праведный путь. Неделю не притрагивалась к спиртному, снотворные таблетки пила только два раза. Наградой было Ванькино «мама, я тебя люблю» и по-детски неумелый поцелуй в щеку. Это случилось вечером, когда Муся зашла сказать сыну «спокойной ночи». Она залилась слезами радости. Собралась было пойти в церковь поблагодарить Богородицу, но вспомнила вдруг, с каким вожделением смотрел на нее батюшка, и ограничилась горячей молитвой у себя в комнате.
Вернувшись в Москву, Муся позвонила Угольцеву и попросила у него прощения. Ответом был его гомерический хохот.
— Такова жизнь, малышка. Ты справляешься с ней ничуть не хуже, чем это делают остальные, — сказал он, отсмеявшись положенное.
— Но я постараюсь стать лучше. Ты должен поверить в меня.
— Зачем тебе это нужно? Красивую женщину грехи делают еще красивей. Я не перевариваю святош.
Она почувствовала в его словах горечь.
— Пашенька, я очень благодарна тебе за все. Я очень хочу, чтобы мы остались друзьями, — полным слез голосом сказала Муся. — Я так боюсь потерять тебя. Честное слово.
— Малышка, я никуда не денусь от тебя, а тем более от Ваньки-встаньки. Расскажи мне про него побольше.
— Носит полный портфель пятерок и очень любит рисовать. Аня говорит, у него доброе сердечко. Подобрал тут как-то больного голубя и, когда он умер, проплакал целый день. Пашенька, я буду стараться и стану ему хорошей матерью. Как ты думаешь, может, мне стоит забрать Ваньку к себе?
— Глупости. Свяжет тебя по рукам и ногам.
— Но ведь другие матери воспитывают собственных детей сами, а не поручают их… — Она хотела сказать «чужим людям», но вовремя замолчала. Угольцев все понял.
— Никто не виноват, что у парня нет родных дедушек с бабушками. Хотя вполне вероятно, что это даже к лучшему. Я помогу тебе найти приличную работу, — вызвался Угольцев.
Ее взяли в рекламную фирму, где пришлось сниматься в одних колготках. Президент пообещал платить ей тысячу баксов в месяц и пригласил в ресторан. Она сбежала от него в одном платье и легких туфлях и больше никогда не вышла на работу.
Угольцев нашел ей другую.
На этот раз Мусиным шефом оказалась дама неопределенного возраста. Возглавляемая ею дистрибьютерская фирма специализировалась на итальянской парфюмерии и косметике. Мусю взяли на должность рекламного агента.
— Завтра у вас встреча с президентом «Эмэкса», — сказала дама накануне ее вылета в Милан. — Молодой интересный мужчина. Помешан на всем русском, в том числе на женщинах. Наденете что-нибудь дорогое, но неброское. Макияж вам сделает наш представитель
— Я знаю по-итальянски всего десяток слов, — сказала Муся.
— Этого вполне достаточно. Он знает примерно столько же по-русски. Имейте в виду, Мариечка, итальянцы очень эмоциональны и подвержены резким перепадам настроения. От синьора Стефанини зависит сумма нашего контракта. Вас ждут десять процентов от разницы. Если она, к примеру, составит двадцать пять тысяч долларов, вы получите две с половиной чистыми.
— Я должна с ним переспать? — поинтересовалась Муся.
— Будем надеяться, до этого дело не дойдет, хотя итальянцы народ непредсказуемый. Но я уверена, многое, если не все, будет зависеть от вас.
Синьор Стефанини оказался красивым мужчиной лет сорока, доброжелательным, прекрасно воспитанным. Он с ходу клюнул на Мусины чары и, как и предполагала ее начальница, пригласил ее на свою загородную виллу. Он заехал за ней в отель с экзотическим букетом каких-то незнакомых цветов, и она захлопала в ладоши и закричала «ура». Она сидела рядом с Маурицио, так звали синьора Стефанини, в его ярко-голубом «Леопарде», погрузив лицо в цветы, и с каждой минутой испытывала к нему все больше и больше симпатии.
— Кариссима белла, до-ро-гая кра-са-ви-ца, — повторял Маурицио и пожимал Мусе руку. — Вива, Руссия, вива, Италия!
Их ожидали на вилле несколько молодых нарядных пар. Маурицио представил ее всем до одного мужчинам. Мусе бросилось в глаза, что все они, как и женщины тоже, на редкость красивы.
После ужина начались танцы при свечах. Маурицио почти сразу же увлек Мусю в оранжерею. Он был очень ласков и нежен, и она растаяла, отпустила все тормоза. Они занимались любовью в небольшом круглом бассейне под лившуюся откуда-то из-под листьев пальмы музыку Вивальди.
Потом все снова собрались за столом, выпили еще шампанского, и Мусю пригласил на танец некто Риккардо. Он оказался еще красивей Маурицио, и она ни капли не сопротивлялась, когда они очутились на кожаном диване в большой комнате, освещенной лишь мерцанием каминного огня, и он овладел ею без предварительных ласк.
«Что же я делаю? — мелькнуло в подсознании. — А, черт с ним. Одним больше, одним меньше — какая теперь разница?..»
В ту ночь она имела сексуальные контакты с семью или даже восемью мужчинами — она не помнила точную цифру. В отель ее доставил шофер Маурицио. Она заснула одетая и проспала до самого вечера. Ее самолет улетал в восемь.
Маурицио прислал ей к трапу букет цветов и аметистовое ожерелье. По прибытии в Москву Муся получила три с половиной тысячи долларов комиссионных.
— Отличная работа. — Начальница улыбнулась ей одним ртом. — Теперь будешь кататься в Италию как минимум два раза в месяц. Через неделю летим с тобой в Сан-Паулу. Стефанини открывает там филиал.
Муся проработала в той фирме ровно три с половиной месяца, заработала двадцать семь тысяч долларов, нервное истощение и внематочную беременность. Начальницу убили в лифте ее дома, когда Муся лежала в больнице. На следующий день после выписки она уехала в N.