Недомут
Шрифт:
Ганаева казалась ему никем, да и как она выглядела сегодня? Что-то несделанное, бесформенность с глупыми вопросами и случайным, малоприятным на слух смехом. Вот и вся девочка Ганаева, а ее тело украшалось одеждой старушачьих расцветок, хоть она и нравилась Градникову - что с того? Она многим нравилась, возможно, за говорливый нрав, - потом, кстати, выяснилось, что по ходу жизни Смурнов смотрел только на общительных девушек, а свои скромные подобия он не замечал, не принимал всерьез, и они его не принимали всерьез, как, впрочем, и говорливые.
На химии он слушал отвратительное поветствование об оксидах. В голове вместо формул быстро вскипал
– думал маленький Смурнов, и потом не поменявшей веры в убогость верховных принципов школы: кстати, через много лет его похвалили за эту мысль, - похвалил клетчатый, в зазеркальной комнате. Херня, конечно, сказал он, когда Смурнов предположил, будто школа не так устроена - так вот, херня, сказал знающий, десять лет неизбывной херни, за которые в иных мирах лепят сверхчеловека. А у вас лепят хрен кого, тебя лепят - сказал тогда клетчатый, мягко-извинительно улыбнувшись: а почему? Не думают потому что, лениво произнес он, не знают, чего хотят, вот и штампуют дрянь, а если бы поняли, какая модель человека надобна и потребна - делали бы ее, но ведь не задумываются, гонят ерунду и радуются, что чересчур мучительно ее гонят. Переделать бы ваш бардак, мечтательно вздохнул молодой и сероносочный.
Наступили труды. В обиходе предмет так и назывался: труды. А полное название намекало на трудовое воспитание и обучение, и в жизни им занимался пожилой дядька-сталинист, с дрожащими ручонками, искренний. "Ты зачем не так сточил?
– возмущался он.
– Заусеницы видишь? Быть тебе ленивой гусеницей, а не мужиком".
Обточивших железяку без заусениц он возносил на свой лад, обзывая проверенным элементом и нашим кадром. Еще он говорил, что пойдет с такими в разведку - пацаны его, впрочем, не любили.
"Сегодня будет задание, - предвкущающе сказал он, - по дереву." Ребята стояли в ряд, сонно изучая, как Лев Иванович наглядно сдирает стружку с поверхности. Ребята скучали, Леша все-таки волновался - он всегда волнительно ходил на этот урок, всегда с опаской и подозрением. Лев Иванович его не ценил, в разведку отказывался идти напрочь, в уме, наверное, считая Алексея гусеницей - а у того рукоделие привычно выпадало из рук, не клеилось у него ремесло по дереву и муторное точение железяк. Если требовалось выполнить что-то в миллиметрах, он всегда ошибался, сдирая лишнее или опасливо оставляя лишний кусок. Лев Иванович таких не любил, подолгу талдыча про глазомер и требуя показать "тетрадь по трудам": в ней виднелось единственная запись на тему, что такое эскиз, и картина какой-то детали в полный рост с закругленным верхом и указанием ее миллиметров.
"Вот, - говорил Лев Иванович, - как положено-то". Леша вежливо соглашался, покорно встряхивая головой.
Сегодняшний день казался апофеозом рукодельного издевательства. Облочившись в сшитый родителями
Он неуверенно провел рубанком по дереву, стружка почему-то не отлетела. В пыльный зал вошла незнакомая тетка и попросила Льва Ивановича одолжить ей мальчиков. Пятерых. Трудовик позвал добровольцев. Леша откликнулся, хуже трудов случиться уже не могло.
Впятером они пошли к вестибюлю, тетка неслась впереди, загребая руками воздух. "Ну хлопцы, - смеялась она.
– Сразу вижу трудолюбивых." Зашли в полутемную клетушку близ вестибюля. Тетка вывалила из тяжелого шкафа несколько метел, грабли, пару ведер, предложила все это разобрать. Грабли пугали, потому что были одни. Леша взял метлу. А носилки и веник остались дремать в глубине зеленого шкафа. Тетка опять довольно засмеялась и повела своих семиклассников на прозрачный сентябрьский воздух.
Они обошли школу с тыла, остановились за оградой, отделявшей двор от переулка. Тетка объяснила, чего и как. Ее наставления напомнили анекдот: мести требовалось от калитки вплоть до конца урока. "Вас же можно оставить одних?" - по-доброму спросила она и удалилась, показав засыпанную известкой спину.
В отсутсвие тетки никто работать не стал. Диван пожаловался, что хочет спать. Олег лаконично матернулся. Райхер зажал между ног свои грабли и покачивал рукояткой, - ни дать, ни взять, показ детородного органа. Сам Райхер, видимо, об этом не подозревал. Олег с хохотом объявил, что именно тот показывает. Женька Градников и Диван заржали, Леша тянул улыбку из солидарности. Саша Райхер обиделся и робко назвал Олега придурком. Диван посоветовал вмочить Райхеру как положено.
– Сюда иди, мышь!
– рявкнул Олег, вынимая из карманов руки и попинывая воздух ногой.
Райхер стоял поблизости и не шевелился.
Леша тихо радовался, что в стороне. Диван заржал еще веселее, ему нравилось. За полосой деревьев семенили невзрачные горожане, спеша по обычным людским делам, залаяла у второй калитки собака.
– Ладно, пацаны, хватит, - сыто сказал умиротворенный Женька, которого никто никогда не бил.
– Чего хватит?
– не понял Диван.
– Не по-пацански так.
Райхер стоял и даже не пробовал шевелиться. Неужто страх? Олег состроил уморительную рожу, подбежал и пнул его по бедру. Смеясь, отбежал, машинально-показушно принял позу боксера.
– Сука ты, - неожиданно четко произнес Райхер.
Олег прыгнул второй раз, Райхер выбросил руку и достал его в нос. Олег дернулся, неуклюже ударил в грудь: обычно он забивал почти всех, а сегодня - не мог, растерялся? Получил два правильных удара в лицо, отошел. Райхер смотрел с непривычной для себя ненавистью.
– Еще хочешь?
– бесцветно спросил он.
У Олега капала кровь.
– Да ладно вам, - бормотал Градников, зная, что его не услышат.
Побитый пошел вперед, получил встречный в живот. Схватился руками, чуть пригнулся. Безжалостный Райхер добавил в голову. "Гондон", - бессильно хрипел Олег. Тот снова ударил. Секунд через пять Олег лежал на желто-грязной траве, а невысокий Райхер в черном фартуке сидел на его груди, положив пальцы на шею.
– Сдаешься?
– ласково спросил он.