Недостойный
Шрифт:
— Ты меня понимаешь, Гилад?
Мне ужасно хотелось кинуться на него. Я видел, как это происходит. Чувствовал, как мой кулак сокрушает его челюсть. Как я вышвыриваю его за дверь. В окно. Перерезаю ему горло. Рву на части. Его кровь у меня на костяшках пальцев. Я ощущал, как собираюсь для броска, готовлюсь. Момент подступал, нервы напряглись, я нападу, схвачу его за горло. Я убью его.
Но вместо этого я посмотрел на мать, которая притворилась, будто испытывает не страх, а озабоченность. Она слегка подняла голову, и мы обменялись взглядами. Потом я посмотрел поверх ее головы, в окно.
— Гилад, убирайся отсюда.
Игнорируя его, я снова посмотрел на мать. На правой щеке у нее проступила россыпь красных пятен, на губах застыли капельки крови. Взгляд ее глаз был пустым.
— Прости, — прошептала она, обращаясь ко мне. — Прости.
В этом извинении я нашел для себя выход. Моей вины тут не было. Меня это не касалось. Поэтому я оставил их там.
В ту ночь я так и просидел в своей комнате. Мочился в окно на дворик внизу. Я читал. Ходил взад-вперед по комнате. Брался за ручку двери.
Представлял, как открываю ее. Врываюсь к ним. Иду по этой проклятой комнате. Нападаю. Вышвыриваю. Ухожу.
Но я струсил. Остался на месте. Посмотрел в ночь и отложил все это. Я смотрел в окно и знал, что Силвер где-то в городе, в своей квартире. Читает. Слушает Джона Колтрейна или что-нибудь другое. Или сидит за столом и проверяет тетради. Может, пишет стихи. Свет приглушен, красивая женщина с оголенными плечами читает на диване. Он жил там своей замечательной жизнью. Я видел это со всей ясностью.
Я думал про утро, о встрече с Колином. На следующий день мы вступим в схватку. Поборемся за что-то важное. Завтра мы будем смелыми.
Проснулся я очень рано и ушел. Дверь в их спальню была закрыта. В слабом утреннем свете все выглядело как обычно, подушки на диване снова лежали на своих местах.
«А затем однажды ты живешь во Франции…»
Я вышел на улицу Турнон. Добежал до бульвара Сен-Жермен и свернул на восток. Я продолжал бежать. Было начало седьмого, и на улицах стояла тишина. Открывались кафе, усталые официанты расставляли на террасах стулья, курили утреннюю сигарету. Я бежал мимо мусорщиков в зеленых робах, убирающих последний ночной мусор. Добрался до моста Сюлли.
Я бежал, пока не выбился из сил. Расстегнул куртку и пошел шагом. Свежий утренний воздух охладил пот у меня на груди, на лице, на затылке. Я перешел по мосту и остановился, чтобы полюбоваться восходом солнца над скучными промышленными зданиями на востоке.
Прогулялся по бульвару Анри Четвертого и, дойдя до площади Бастилии, сел за столик в «Кафе Франсэз». Официанты еще расставляли стулья. Дул очень холодный ветер. Я заказал кофе с молоком и круассан. Официант обслуживал меня молча. Кофе и молоко подали в отдельных кувшинчиках, и то, и другое обжигающе горячее, а круассан был еще теплым. В последний раз я ел накануне во время перерыва на ленч. Я очень быстро поел, а потом, вспомнив Силвера, очень медленно налил кофе и молоко.
Когда я
Родители ни имеют ко мне никакого отношения. Моя мать сама принимала решение и продолжала это делать. Я-то тут при чем? Она вышла за него замуж. Она уступила. Осталась. А моя жизнь принадлежит мне. Скоро я от них освобожусь. Мой гнев, мой новый, легко вынесенный приговор двигали меня вперед в тот день.
Я открыл рюкзак и достал «Постороннего». Как он гордился бы мной, сидящим в одиночестве холодным утром, с книгой на столе рядом с остатками завтрака. Совершенно один, день только начинается. Я подвинул книгу, совсем новенькую, словно размещал объекты натюрморта, переместил чашку в одну сторону, пепельницу — в другую.
Из рюкзака я извлек карманное издание на французском, приобретенное в «Лекюм де паж». Сначала я буду читать его, делая умные замечания насчет перевода и о том, насколько больше я насладился романом в оригинале.
Aujourd’hui, maman est morte. Ou peut-etre hier, je ne sais pas. Мама умерла сегодня. A может, это было вчера, не знаю.
Те первые слова. Я совсем проснулся. Они смущают даже теперь, когда прошло столько времени. Сколько подростков запало на эту книгу к тому времени, как ее открыл я? Но я не знал, и, полагаю, это делает ему честь. Он никогда не говорил нам, а я не додумался спросить.
Вся та эпоха закончилась — «Галуаз» и черные водолазки, — но для меня тогда она была тайным подарком, врученным как-то в пятницу днем в начале нашей жизни.
Я читал, как читаешь, когда молод. Я верил: все это написано для меня. То, что я видел и чувствовал, узнавал, было моим собственным открытием. Я читал несколько часов без передышки. Человек, который и глазом не моргнул при известии о смерти своей матери — в то утро он позволил мне бросить мою собственную мать, предоставить ей, не чувствуя за собой вины, самой разбираться в своей жизни, делать свой выбор.
Когда я оторвался от чтения, было почти одиннадцать часов. Я заказал омлет и еще кофе. Кафе начало заполняться. Я с изумлением увидел вокруг себя людей, читающих газеты, болтающих друг с другом. Я был частью того места, того момента, одного субботнего утра. Я не думал о минувшей ночи. Отгородился от нее. Камю в тот день принадлежал мне. Силвер подарил его мне. Мерсо и все остальное.
Я пошел по бульвару Бомарше, глубоко засунув руки в карманы. Рядом с Дворцом республики, вдоль бульвара дю Тампль стояли в ряд темно-синие полицейские фургоны. Спецназовцы в бронежилетах курили, пили кофе из термосов, спокойно готовясь к схватке. Я увидел, как один из них чистил зубы, сплевывая в канаву. Я пошел не спеша, чтобы разглядеть их.
Мужчины были сильными, уверенными в неизбежности насилия.
Позднее они пустят в ход свои дубинки, кулаки. На них станут нападать, забрасывать бутылками. Они будут швырять людей на землю.