Недоверчивые сердца
Шрифт:
Несса почувствовала, как сестра расслабилась. Она тоже подумала, что Алерия боялась выбора, на который толкнула короля злоба, и была благодарна королеве за понимание.
Но тут Элеонора не утерпела и добавила менее обнадеживающее сведение:
— Но он опасен и холоден… как лед.
Девушки вздрогнули и со страхом уставились на королеву; та же, глядя в огонь камина, вспоминала прошлое. До того как перейти на воспитание к Генриху, Гаррик восемь лет прожил с отцом, недоверие которого к женщинам было всем известно. Мальчик вырос и стал на редкость красивым мужчиной, он мог привлечь любую женщину, но ни одной не удалось пробить ледяной панцирь, окружающий его сердце.
Наконец Элеонора заставила себя продолжать:
— Более того, я ничего не могу сделать, чтобы предотвратить
Несса нахмурилась. Трудно было поверить, что женщина, устоявшая против требования короля отдать герцогство, не могла отказать жениху своей воспитанницы. Скорее всего Элеонора принимала этот брак. И Несса была готова согласиться с ней. К тому же они многим обязаны королеве. В ответ они могли только покориться приказу.
Элеонора увидела, что Несса угадала истину. И она поняла: старшая сестра тоже признала этот брак разумным. Что ж, приятно, что не придется убеждать. Действительно, Алерия не могла бы и мечтать о лучшей партии. Совсем даже неплохо уступить Генриху эту маленькую победу — пусть порадуется!
Глава 2
Несса расстегнула застежку и сняла головной убор. Погода была не по сезону теплой, и в платке оказалось нестерпимо жарко. Легкий ветерок остудил затылок, когда она приподняла сзади копну густых кудрей. Потом она распустила шнурок, поддерживающий у горла тугое облачение, и пошла к низеньким цветущим кустам, чтобы посидеть на каменной скамье, манившей прохладой. Там, в центре сложного лабиринта, находилась ее цель — заросший лилиями тихий пруд и скамейки с изысканной резьбой. Несса с удовольствием углубилась в чарующий сад, скопированный с того, что был у Элеоноры в ее родном Поту. Высокая живая изгородь образовывала лабиринт, через который нелегко было пробраться детям, игравшим на мощеной дорожке перед зеленой стеной выше их ростом. А маленькие альковы в конце каждого тупика были придуманы для парочек, желавших укрыться среди зелени, — они хорошо подходили для уединения, которого искала Несса.
Укрытая от посторонних взглядов, она обнажила плечи. До смерти отца в Суинтоне один-единственный человек уделял ей время — отец Кадмейер. Он был наставником мальчиков, отданных на воспитание в их дом. Священник пытался подбодрить неуверенную в себе девочку тем соображением, что светлый разум — вещь более ценная, чем красота, которая со временем увянет. Сколь ни разумны и ни утешительны были его речи, они не подавили в Нессе безнадежного желания быть красивой. Когда уговоры не увенчались успехом, отец Кадмейер указал ей на монашескую жизнь как на путь к более высокому знанию и приложению земных талантов, недооцененных в миру.
В девятнадцать лет, после основательного обучения, пришло ее время. Аббатиса Бертильда была терпелива, но Несса чувствовала, что и она уже теряет уверенность. И тут поступил вызов от королевы. Необходимость принять давно откладываемое решение ужасно угнетала, но все же Несса понимала, что ей в конце концов придется сделать выбор: ей предстояло принять обет посвящения Богу или уйти из ордена. Во всех остальных случаях она серьезно проигрывала, хотя признавала за собой грех гордыни только в одном: она знала, что способна рассуждать холодно, как мужчина. Значит, нужно подчиниться голосу разума, заявляющему, что выбор прост: у нее нет ни богатства, ни особой красоты, чтобы мужчина равного с ней положения захотел взять ее в жены. Она должна обручиться или с мужчиной, или с церковью; поскольку же к ней не подойдет ни один лорд — молодой ли, старый, красивый или уродливый, — значит, это будет церковь.
К сожалению, обостренная совесть удерживала ее от этого шага. Нельзя идти в монастырь с иными побуждениями, кроме искреннего желания посвятить себя Богу. В откровенном разговоре с аббатисой Несса как-то призналась, что страшится принимать обет. Конечно, вера ее была неколебима, но, несмотря на искреннее стремление к чистой и богоугодной жизни, Несса знала про себя, что привержена земным радостям и что вспыхивает от возмущения, столкнувшись с несправедливостью, вместо того чтобы
Погруженная в невеселые мысли, она сорвала с ближайшего куста бледно-розовый цветок и стала обрывать лепестки и бросать их по ветру. Одни неслись по каменным плитам, пока не успокаивались в темных уголках под высокой живой изгородью. Другие взмывали вверх, описывали в воздухе изящные петли, кружились, возносились к высоким зеленым шпилям.
Несса сложила руки, как на молитву: ладонь к ладони, палец к пальцу, — бессознательный, привычный способ погрузиться в думы, чтобы никто не посмел в них вторгнуться. Жизнь похожа на те два пути, которыми двигались легкие нежные лепестки. Эти пути предопределены силами, не подвластными человеку. Она могла бы побороться с судьбой, но знает, что скорее будет лепестком, прильнувшим к земле, спрятанным в укромной темной ямке Под стеной. Примкнуть к тем, что пляшут в головокружительной вышине, в солнечном блеске, — опасно, но как весело! Не желавшая первого, не имевшая необходимых данных для второго, Несса знала только одно утешение, и, опустив ресницы, она горячо молилась о каком-нибудь знаке, который указал бы ей верный путь.
— Добро пожаловать.
Остановившись у входа в замок, Гаррик Уильям, граф Таррант, повернулся в сторону говорившей. Элеонора стояла у подножия угловой лестницы, стояла, гордо вскинув голову и с вызовом глядя ему в глаза. Будучи пленницей, она оставалась королевой Англии и госпожой Солсбери-Тауэра, она требовала и непреложно получала то, что ей полагалось. Гаррик улыбнулся ей, но лед в серых глазах не растаял. Его твердый взгляд подтвердил: она — королева. Королева всех вероломных женщин.
— Благодарю вас, ваше величество. — В его ответе было так же мало искренности, как в ее приветствии. Не желая давать ей более того, что получил, он оставался на месте. Их отношения никогда не были сердечными, даже тогда, когда она была ему приемной матерью, — он наблюдал, как она сначала строила заговоры с мужем, а потом обратила против Генриха его собственных сыновей. Это укрепило Гаррика в подозрениях и в дурном мнении о прославленной красавице.
Установилось долгое молчание; Элеонора изучала противника — поскольку он всегда был противником. Нет сомнения, что он ее презирает — как всегда, — потому что она умело управляется с людьми. Когда она впервые встретилась с его неодобрением, она с королевским величием рассудила: это — беспочвенное детское осуждение. Как она могла объяснить мальчику, с рождения предубежденному против женщин, что в ее положении можно или управлять, или быть управляемой? Как он мог понять ее потребность в независимости, когда видел, что другие женщины легко подчиняются? Понять, что те — не дважды королевы, не матери принцев и принцесс двух королевств, которых скорее заключат под стражу, чем простят?
С того времени, как она видела его в последний раз, он из красивого юноши превратился в удивительно красивого мужчину. Тогда он был высоким, теперь же фигура налилась мускулами. Она была достаточно опытна, чтобы судить о мужчине, и гордилась этим опытом. Он все еще был худощав и легок на ногу, но в нем таилась грозная сила, способная молниеносно поразить врага. Она слышала немало разговоров от тех, кто вернулся с войн Генриха и лично видел графа в бою. Его прозвали Ледяным Воином. Действительно, светлые серые глаза, будто очерченные по кругу углем, смотрели с таким ужасающим холодом, что, казалось, могли сковать льдом любого. Он словно родился с этим ледяным панцирем, не пропускавшим чувства; когда он жил у нее, ни одной женщине не удалось растопить или хотя бы отбить малейший скол от этой ледяной глыбы. Затем дворцовые сплетни, неизменно достигавшие ее ушей, сообщали: и при дворе Генриха ни одна дама, как бы она ни была красива и горяча, не смогла завоевать сердце этого мужчины.