Недвижимость

Волос Андрей

Думай, думай. Если что, найдешь меня завтра. Я в секторе переработки… Да, чуть не забыл! – хлопнул он себя ладонью по лбу. – Не в службу, а в дружбу. Справочку вечером будешь получать, мою тоже возьми, лады? Она выпишет”. Он кивком указал в сторону нарядчицы, после чего помахал ручкой и двинулся к воротам…

Что касается института, то там он либо стоял в коридоре, щелкая кроссворды, либо с озабоченным видом мелькал по этажам, вступая со своим братом исследователем в некие мимолетные отношения.

Жизнь Огурцова изменилась, когда институту передали соседнее здание, из которого выселили рабочее общежитие. Ремонт этой развалюхи предполагалось произвести “хозяйственным методом”, то есть силами института. К овощным базам прибавилась

нескончаемая стройка. За день работы полагался отгул, но всегда кто-нибудь из немолодых тряс справками и скандалил, отказываясь. Огурцов тоже, сколько мог, увиливал от этого пыльного мероприятия. Но однажды все же принял участие и вернулся задумчив. Скоро его стало не узнать: рвался вне очереди, заменял заболевших, а через неделю и вовсе пропал, появляясь в отделе только в дни зарплаты. К тому времени он уже ничем не отличался от трех или четырех штатных институтских плотников: был хмур, неразговорчив, обут в пыльные сапоги, кепку и потертый ватник, и ничего временного в его облике не усматривалось. Еще недели через три Огурцов сделался в новом здании кем-то вроде прораба, то есть самым главным, если не считать заместителя директора по хозяйственной. Отныне по утрам его можно было увидеть не у подоконника с кроссвордом, а на втором этаже административного корпуса, где Огурцов пылил сапогами на летучке: что-то просил, что-то требовал, в чем-то отчитывался. Теперь при нем всегда была машина – бортовой “УАЗ”,

– на которой он то и дело куда-то уезжал; в конце концов и зарплату Огурцову стали платить не по отдельской ведомости, а по той, где администрация. Когда года через полтора проклятая стройка закончилась и пыль осела, Огурцов не вернулся к проблемам переработки, а попросту исчез.

Через несколько лет, уже в другую эпоху, я заехал в типографию, где с грехом пополам печатался юбилейный институтский сборник. У дверей на лестнице какой-то нетрезвый человек в черном халате показывал Огурцову большой красочный плакат-календарь, на глянце которого нагая девушка картинно боролась с мясистым удавом: голова животного закрывала ей причинное место, а одно из толстых колец – грудь. Огурцов раздался в плечах, погрузнел, говорил быстро, громко, неразборчиво и недовольно. “Вы чего, ребятки?

Это работа? – спрашивал он, брезгливо тыча пальцем девушке в пупок. – Это говно, а не работа! У тебя вторая краска ползет, не видишь? Ты глаза разуй! Вы цветоделение-то зачем делали?

Подтираться такой работой! Мне-то по фигу, бумага ваша, хоть всю переведите, но за такую печать хрена вы от меня получите!..”

Узнав меня, Огурцов типографского отстранил (тот безропотно отшагнул к стеночке), принялся неожиданно обрадованно меня тормошить и расспрашивать. Между делом высыпал несколько предложений: продать полторы тысячи пар джинсов из расчета двадцати процентов комиссионных, от чего я отказался сразу; пойти к нему мастером в пошивочную, что я тоже отверг без раздумий; взяться вместо Огурцова за печать вот таких плакатов; последнее предложение завязло в объяснениях: “У вас лицо-то есть?” – торопливо спрашивал Огурцов, а я никак не мог взять в толк, о каком лице идет речь: оказалось в конце концов – о юридическом. Огурцов спешил привлечь меня в свою деятельность – кривясь от нетерпения, толковал о сети реализации, стоимости тиражей, днях оборота и процентах прибыли. Я напряженно отшучивался. Тут, слава богу, появился главный инженер, которого я, собственно, и дожидался. На прощанье Огурцов протянул визитку и сказал с неясным сожалением: “Давай звони, поработаем”. Уходя, я слышал, как он снова набросился на типографского: “Что ты смотришь? Ты предмет искусства изучаешь?! Ты на качество, на качество взгляни! Это качество? Колбасу в такое качество заворачивать!..”

Прошло шесть или семь лет, и однажды теплым воскресным утром меня остановили на Кутузовском проспекте. Чертыхаясь, я выбрался из машины и пошел навстречу сержанту.

Плотный и розовощекий, он холодно, с прищуром, смотрел – и вовсе не на меня, а по-прежнему в сторону дороги, где время от времени проезжали машины.

“Документики”, – сказал сержант. Величественное безразличие, обращаемое ко мне, резко контрастировало с тем пристальным вниманием, что уделялось им довольно пустынной в эту пору проезжей части, и окончательно переводило сержанта в разряд явлений стихийных, на которые человек в силу ограниченности своих возможностей не может оказать сколько-нибудь значительного воздействия. “Пожалуйста”, – вздохнул я, протягивая права, как вдруг он взорвался целым вихрем суетливого движения и шума: побежал, оглушительно засвистел, стал махать палкой – и все для того, чтобы остановить баклажанного цвета джип, летящий со стороны гостиницы “Украина”. Джип вильнул, затормозил – напоследок со скрипом и заносом – и взвыл задней передачей, подъезжая.

– Ну что ты машешь? – брюзгливо спросил большой и довольно упитанный человек в черных очках. – На хрена вас тут столько понатыкали?! Через каждые пятьсот метров!

– Превышение скорости, товарищ водитель, – сдержанно ответил сержант.

Казалось, он был несколько покороблен развязностью нарушителя.

– Что?! – изумился человек в очках. – Какое на хрен превышение?

Как ты можешь знать, что превышение? Где радар?

– Пожалуйста, – ответил сержант, еще больше подбираясь. – Вот.

– Знаю я ваши радары! У вас же ни один радар толком не работает… тоже мне – радары!.. Где?

– Да вот же, – сержант указал на индикатор. – Девяносто пять километров!

– Ну а я что говорю? Я и говорю, что не работает! – захохотал тот. – Ты что, командир! Я сто двадцать шел – минимум! Минимум, понял? Ты видел, как я шел? Видел? А ты говоришь – девяносто пять! Где логика? Тараканов твоим радаром ловить, а не нарушителей! Понял? Хрена ли ты меня таким радаром ловишь? Таким радаром знаешь чего? Ковыряться кой-где таким радаром, вот чего!

Ну уморил!..

Снял очки и повернулся. Это был Огурцов.

– А ты тут что? – спросил он, не удивившись.

– Да вот, – я пожал плечами. – Превысил…

– На чем?

– Вон… бежевая, – с безразличием затаенной гордости ответил я, махнув в сторону Асечки.

– На этом?! – показывая пальцем, спросил Огурцов и, помолчав, снова повернулся к сержанту: – Ты что, командир? У тебя совесть-то есть? Ты не видишь, на чем человек ездит? Заря автомобилизации! Да как он мог превысить, паря? Его с какой горы катить нужно, чтобы он превысил? Ты вот что, командир… ты отдай правишки-то да и… Не взял еще? Ну все, командир! Всех благ! Так держать, как говорится!..

Сержант смущался, пожимал плечами, чуть только не брал под козырек, а когда отъезжали, сердечно помахал жезлом.

Тормознули у ближайших ларьков. Огурцов был не один – в машине осталась сидеть какая-то красотка, скучно смотревшая в сторону и на третьей фразе разговора вполголоса аттестованная Огурцовым как “моя волчара”.

– Ловят нас, мужиков-то, – весело сообщил он при этом. – Не успеваешь продохнуть. Небось даже карась какой-нибудь, если один раз с крючка сорвался, хрена потом к червяку подплывет. Ему мозгов хватает. А мы все лезем на ту же приманку. Чудно…

Сам-то как? Все по тому же делу горбатишься?

– По тому же, – кивнул я.

– Отлично! – обрадовался Огурцов. – Есть для тебя работа!

– Да я работаю…

– Перестань, – отмахнулся Огурцов. – Что ты работаешь? Я вижу, как ты работаешь. Как работаешь, так и ездишь. Нужно так работать, чтоб зарабатывать. Нет, ну просто обидно смотреть. Ты же головастый, Серега! Знаешь, какая шваль безмозглая крутится в делах? Три на пять правильно умножат – уже победа. Разума над этим… как его… Короче, там, конечно, одним умом не обойтись… хватка нужна, чутье… дороже ума стоит. Но все равно. Что ты сидишь как гнилой пень? ВНИПНИ! Внипенек! Ты чего?