Неформат
Шрифт:
ступенькам лестницы на площадку, где он терпеливо дожидался, чтобы снова увидеть её, как
будто в повторе на экране телевизора: в красном-вишнёвом, радостно шуршащем лыжном
костюме, с варежкой, снятой с правой руки – она специально снимала варежку, чтобы взять его за
руку. Если подумать, к нему никогда так не прикасались женщины. Да, два-три раза на танцах в
выстывшем актовом зале МАИ к нему льнули эти серые мышки в потёртых, бесформенных
свитерах и убого скроенных
что ли? Он толком и танцевать не умел тогда, а они старались вовсю с каким-то жалким
отчаянием. Каждая из них прижималась к нему всем телом, а в вальсе, где он просто позорно
топтался на месте, путая ноги, даже с отчаянной смелостью пыталась оседлать худыми бёдрами
его ногу, и ему приходилось цепенеть от застенчивости и подавленного желания, чтобы, не дай
бог, невольно не выдать своего такого убогого вожделения и не упереться в её лобок. Чёрт бы
подрал эти сиротские танцы в МАИ, где на каждую сотню приехавших из разных провинциальных
берлог прыщавых технарей, кое-как причёсанных, в плохо сидящих москвошвеевских пиджаках,
приходилось вполовину меньше московских лимитчиц! Савченко от раздражения и злости и на
себя, и на этих серых мышей перестал ходить на танцы уже с третьего курса. И ничего не потерял, разумеется. Чем это убожество лучше Изотовки?!
А здесь перед ним не серая мышь. О нееет! Настоящая Красная Шапочка из сказки Шарля
Перро, с умными глазами, в которых, слава богу, и близко не ночевала провинциальная
униженность и покорность, а светился какой-то мягкий и безмятежный, будто люминесцентный,
свет. Она была красивой и взрослой, она пришла из того мира, который кружил вокруг него и
дразнил его все эти годы на московских улицах, но куда вход ему до сих пор оставался заказан.
Где он видел прежде такой свет? И где он видел таких женщин раньше? Да, да, естественно, –
услужливая память подбрасывала ему образы из детства – он видел их сквозь окна купейных
вагонов фирменного поезда «Крым» в Симферополе. Поезд роскошно урчал своими
кондиционерами у главного перрона, и эти москвички со своими дочками, загоревшие и похожие
в больших очках-светофильтрах то ли на мулаток, то ли на гигантских стрекоз, со спокойным
любопытством смотрели на него, остающегося на платформе в ожидании, пока не подадут на
посадку жлобский состав Симферополь–Ясиноватая, в котором ни кондиционированных вагонов,
ни даже ресторана.
Вадим Савченко каждое лето в этот единственный день в Симферополе своим тонким
чутьём умного, но обделённого удачей мальчишки чувствовал эту пропасть между собой и этими
московскими мулатками с их стройными
которых уносил в столицу урчащий кондиционерами поезд под печальные прекрасные звуки
марша «Прощание славянки», льющиеся из вокзального репродуктора. А он оставался на
перроне, как будто вместе с купейными вагонами красивого поезда снова уехала от него его
мечта – быть там же, куда так беззаботно отправились эти красивые женщины со своими
дочерьми и уверенные в себе мужчины. Он бродил и бродил по перрону в ожидании
донбассовского поезда, собранного из изношенных, с замызганными стёклами вагонов,
разглядывая вокзальную башню с часами и надпись у главного входа в зал ожидания,
выполненную крупными золотыми буквами на чёрном зеркале: «Партия торжественно
провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»
И Савченко каждый год давал себе по-мальчишески страстный зарок: после десятого
класса во что бы то ни стало уехать из Изотовки туда, к этим мулаткам, похожим на стрекоз в своих
стильных очках, подальше от донбассовских матрон с их густопсовым прононсом и необъятными
формами.
Глава 3
«Продлись, продлись, очарованье…»
– Ну, расскажи мне, авиаконструктор, что такое Изотовка и где она находится.
Позади оставались тот сказочный малиновый рассвет в горах, и скрип троса подъёмника, и
монастырское меню завтрака с неизменным творогом и блинчиками. Она предложила не
морочиться с лыжами, а просто погулять вокруг базы, и он с тайным облегчением согласился:
недавние и непрочные навыки катания, кажется, атрофировались за одну ночь, и позориться
перед ней не хотелось…
– Изотовка – это что, такие донбассовские Петушки?
Савченко с недоумением посмотрел на неё:
– Петушки? Какие Петушки?
– Да нет, не обращай внимания, – отмахнулась она. – Я думала, у вас в МАИ, может,
читают.
– А что, это какая-то новинка? – ревниво навострил уши Савченко.
– Да нет, говорю же тебе: не обращай внимания! – нетерпеливо отмахнулась Ляля. –
Просто я тут недавно рукопись читала. О том, как шибко умный, но вдрызг пьяный интеллигент
целый день на электричке в Петушки едет. Это такая станция под Владимиром, если ехать с
Курского вокзала. Такая, знаешь ли, недостижимая для него утопия.
Савченко сдержанно покачал головой. Слово «утопия», конечно, подкупало своей
элитарностью, как и вчерашнее «эмпирически». Но вообще до встречи с ней он всегда без
энтузиазма относился к разговорам об Изотовке и тихо бесился, когда его спрашивали в МАИ,