Нефть
Шрифт:
Кентавр, в свою очередь, похож на ставшего на четвереньки человека, у которого вместо крыльев выросла еще одна пара рук.
Неизвестно: ездил ли Шива верхом. Я ни одного изображения Шивы-всадника не видел. Но, может быть, я плохо искал.
(Шива, между прочим, напоминает двукрылую мельницу, вращающуюся в стробоскопическом свете, как на ветру: день сменяет ночь за четверть оборота.)
Зато я однажды видел репродукцию древнеперсидской миниатюры, изображавшей Синдбада верхом на птице Рух. Их фигуры вместе напоминали
Также неизвестно, умеет ли Сфинкс летать.
Сиамские близнецы похожи одновременно на Тяни-Толкая и двуглавого дракона — с лишней парой шасси.
Тяни-Толкай — это кентавр, глядящийся в зеркало, которому его отражение забежало за спину.
Когда человек всматривается в зеркало и не видит себя, первое, что ему приходит в голову: "я ослеп". Когда внезапно исчезает ваше отражение и ни одна отражающая поверхность больше уже не способна, возвращая зрение, вас видеть, вы принимаетесь рефлекторно вглядываться в любой глянец, попадающийся вдоль траектории перемещения: сначала все еще не веря в случившееся, позже — настойчиво проверяя, не появилось ли отражение снова.
(Способность поверхности отражать свет, более или менее достоверно передавая детали изображения источника этого света, называется зеркальностью. Глянец — это низкая, наиболее распространенная степень зеркальности.)
Исчезновение собственного отражения, как правило, является трагедией для человека. Отрицая случившееся, человек начинает в панике отыскивать любые зеркальные поверхности, снова и снова убеждаясь в их пустоте.
Посмертная маска есть слепок, отражение, снимок, сливки — снятые с пустоты, в которую вглядывается умерший.
Позже паника сменяется подавленностью, и вы уже не намеренно, а лишь рефлекторно — наподобие тика, не себе повинуясь, — вглядываетесь в отражающие поверхности, которые минует ваш скорбный путь.
Передвижение человека в городском ландшафте совершается по преимуществу по касательной к плоскостям, этот ландшафт образующим. (Касание — это мгновенная параллельность.)
Движению и взгляду параллельные поверхности сначала появляются в боковом зрении.
Жест, сопровождающий переключение внимания на предмет, возникший в боковом зрении, представляет собой составное вращательное движение туловища и головы.
Вращение также составляет суть движения, которое совершает собака, безнадежно пытающаяся поймать свой собственный хвост.
Человек, беспрестанно смотрящий по сторонам в надежде где-нибудь отразиться, поймать свое — уже не существующее — отраженье, похож на такую собаку.
Вестибулярный клубок суммы вращений в конце концов вызывает тошнотворное вертиго.
Кто-то выразил, что вложенное отражение — это художественный прием, осуществляющий перевод действительности в интеллигибельное состояние.
Вот это-то состояние, по закону каламбура, и оказалось
Вторая записка, криминальная. "… …, я — …, прием. … …, я — …, прием.
(Слышен шорох помех, будто перелистывает атлас связи кто-то.)
…, я — …, прием. Прием.
(Наконец, вырывают из атласа лист, находят на нем меня — цок — прокалывают карандашом: начинается сеанс связи.)
— Прием. Сейчас я нахожусь в твоей мансарде (если помнишь и если счет все еще тебе доступен — последний этаж самого красивого дома на Патриарших прудах, ближайший к одной из Бронных подъезд).
Обе створки твоего окна открыты, тростниковые жалюзи подняты в свиток с рамы; сорок два кубометра — за вычетом объема кушетки, книжного шкафа, меня, столпотворенья моих страхов и желе рождающего их долгого взгляда, — а также роя червонных шмелей сознанья, атакующих, как нектар, эти страхи (эти строки), — так что в результате вычитания мы получаем минус-объем, не-место — как и положено всякому предсмертному созерцанию) населены смеющимися облачками тополиного пуха: они плавно водят хороводы, цепляясь за углы, внезапно будоражась шумом, доносимым сквозняком от Садового кольца.
Я хватаю их ртом, различаю их вкус, вкус смеха, щекотки.
Из окна, различенные ветками, листвой, движимые смесью ветерка и воображенья, просыпаются в комнату — световой шелухой — блики, — оседают на потолке, обоях, неровно разворачиваясь своими обратными сторонами — пятнами прозрачной тени.
Я уверен — я слышу их шелест.
Московский июнь. Полдень. Примерно, тридцать в тени: влажная духота, которая затянется до возможной грозы.
Я думаю о том, чтo если она не случится.
Гроза обещает принять во внимание…
Вот уже прошло четыре года с тех пор, как не прошло и дня, чтобы я не вспомнил о тебе. Может быть, потому, что, исчезнув, ты прихватил, как скарб, и меня с собою. Ведь по сути ты — вор, и я должен был это помнить. Вор своей наготы, моего желания, наших общих развлечений и авантюр — источников интереса, повествованья.
А также — наших общих денег — мы не успели тогда поделиться: нас подставили, был объявлен розыск, мы вспыхнули — нужно было деться. И когда решили, обжегшись, ехать в Крым — мы собирались пожить на приколе в Гурзуфе, — ты не пришел на Курский на стрелку.
Один я не поехал.
Ты же канул бесследно — вместе со мной и со всей добычей.
Все эти четыре года я болтался по свету, как в проруби волчье семя.
Исколесил на нашем "гольфе" всю Европу, был в Турции, гостил у Короля в Беер-Шеве, подолгу жил в Праге, Берлине, Варшаве…
Сначала с полгода, мотаясь из города в город, я искал тебя, как обманувшийся пес, попавший на собственный след, потом — уверяя себя, что без цели — забыться.
Что я видел? Не вспомнить: бойня расходящихся серий, бред абсолютных различий.