Немцы

Велембовская Ирина Александровна

– Я вас люблю, – с неожиданной и отчаянной решимостью прошептал он.

– Глупости какие! – Тамара уже овладела собой и заговорила с ним в своем обычном в последнее время строго-неприступном тоне. – Как тебе не стыдно! Не успел жену похоронить, уже про какую-то любовь выдумываешь. Очень нехорошо, Рудольф. Я бы знала, нипочем бы не взяла тебя в лес. Чтобы больше этого не было, слышишь?

Он молчал и глядел в сторону.

– Вы не должны думать обо мне плохо, – наконец сказал он по-немецки и осторожно прикоснулся к ее руке. – Если бы я хорошо знал ваш

язык, я смог бы объяснить вам, что я чувствую, а так… Я здесь чужой, несчастный человек, – Рудольф говорил медленно, надеясь, что она его все-таки поймет. – Роза тоже была одинока, трудно одному на чужбине… Мне ее очень жалко, но разве я виноват, что она умерла? – в его глазах блеснули слезы, и он, будто испугавшись их, заговорил быстрее и решительнее: – Разве это нормально, что взрослому мужчине все время хочется плакать? Зачем умер Бер, зачем умерла Роза? Я знаю, я виноват, но если бы мы остались дома, в Румынии, все были бы живы. Зачем нас привезли сюда? Мы, что ли, виноваты в этой чертовой войне?

Тамара была в замешательстве. Смысл его слов до нее дошел, и ей было страшно жаль Рудольфа, но согласиться с ним она не могла.

28

Как только спала вода в Талинке и наладили переправу через реку, Саша Звонов со своими немцами вернулся в лагерь. Он с нетерпением ждал вечера. Выстирал и высушил перед печкой гимнастерку, нашил погоны и чистый подворотничок, надраил сапоги до блеска и наконец отправился встречать Тамару.

Он ждал ее на опушке, в том месте, где лесная дорога выходит на тракт, спрятался за кусты и нетерпеливо поглядывал то на карманные часы, то на дорогу, по которой она обычно возвращалась. Прошло около часа, когда в конце концов раздался далекий цокот копыт. Тамара ехала рысью, похлопывая лошадку по бокам сломленной зеленой веткой.

Когда она поравнялась с кустами, где спрятался Саша, он выскочил из засады и гаркнул:

– Томка!

Вздрогнула не только она, но и лошадка. Девушка натянула поводья и остановилась. Звонов поспешно подбежал к ней.

– Здорово, черноброва! – весело сказал он, протягивая руку.

– Здравствуй, Сашок, – не столько радостно, сколько удивленно ответила Тамара. – Приехал уже?

– Уже! – обиделся Звонов. – Три с лишком месяца на этой чертовой Талинке просидел, а ты говоришь «уже». Я думал, ты обрадуешься, а ты опять нос морщишь.

Тамара оглядела Звонова, весь его щегольский вид, начищенные сапоги и слезла с лошади.

– Поезжай верхом, а то грязно на дороге. Мне-то все равно, я вся в грязи, а ты блестишь, как новый самовар.

– Наплевать! – все так же весело отозвался Звонов и пошел рядом с Тамарой. – Грязь не сало, потер – отстало, – он обнял Тамару одной рукой, а другой взял у нее повод.

– Только не надо целовать, – попросила она. – Здесь место открытое, люди попадаются.

– Один-то раз можно, – как-то по-хозяйски ответил Звонов.

Лошадка остановилась, понуро мотнув головой, и принялась щипать молодую зеленую травку.

– Ты не вздумай к нам

домой прийти, – предупредила Тамара, освобождаясь от рук Звонова. – Папка уж сердится. Если хочешь встречаться, жди меня здесь каждую субботу. А в воскресенье можно в клубе.

– А я в лес к тебе приду.

– Вот еще! – Тамара сердито нахмурилась. – Не выдумывай, нечего тебе там делать.

В следующую субботу Звонов опять стоял на том же месте, нетерпеливо переминаясь и покашливая. Сильный ветер гнал над лесом седые тяжелые тучи, лес глухо шумел. Потом застучали о землю крупные холодные грозовые капли. Вдали громыхнуло, небо осветилось. Саша поежился и помянул черта. Постояв еще немного в нерешительности, он махнул рукой и побежал по лесу, перепрыгивая через пеньки и кочки. От ливня убежать ему не удалось, и он порядочно вымок, хотя и схоронился под большим мохнатым кедром.

Хлюпая по калужинам, заполненным холодной дождевой водой, он почти в темноте добрался до барака и нерешительно вошел в сени. Испуганная немка шарахнулась от него в сторону. Звонов отряхнулся и осторожно постучал в дверь конторки.

Тамара была там – сидя за столом, что-то писала. Увидев перед собой Сашу, мокрого с головы до ног, она вскочила.

– С ума сошел!

– Ведь мы же договорились, – жалобно проговорил Звонов. – Разве я виноват, что гроза?

Тамара только вздохнула. Она, признаться, и не думала, что Звонов будет ждать ее в такую погоду.

– Что же я с тобой буду делать? Ведь ты же мокрый как курица.

Звонов, счастливый уже тем, что его не выгоняют, широко улыбнулся. С его сапог стекали на пол грязные ручейки. Тамара принесла ему валенки, старые ватные брюки и рубаху Власа Петровича. Пока Саша переодевался, она сходила на мужскую половину за горячим чаем. Любопытный Влас Петрович просунул голову в дверь конторки:

– С легким паром, Александр Карпович! Сохнешь? Я сам такой же дурак смолоду был, из-за девок в дождь и снег по семь верст лупил.

Звонов смущенно захихикал. Он был такой смешной в рубахе старика, которая была ему мала, в старых брюках, из которых лезла вата, и в огромных валенках, что Тамара против воли улыбнулась.

– На кого ты только похож?

Звонов, хлебнув чаю, довольно ответил:

– На турецкого султана.

Он был весел, а Тамара все сердилась: ей вовсе не хотелось, чтобы Сашку видели здесь, у нее, да еще поздно вечером. А он явился, взбудоражил всех, и вот теперь она не знает, куда его деть.

– Ложись на мою койку, а я пойду к немкам, – сказала она решительно, когда он допил чай.

– Ну вот еще! – огорченно отозвался Звонов. – За этим я пришел, что ли? Какая ты нехорошая, Томка, ей-богу! Я вымок, как сатана, а ты хоть бы посидела со мной немного. Зверь ты лесной, а не дивчина!

Тамара засомневалась и присела на край кровати. Звонов тут же подскочил к ней и уселся рядом. Пока он ее целовал, она все время оглядывалась на дверь. Хотя она была тронута его искренностью и тем, что он прибежал к ней в такую погоду, все же ей было не по себе.