Немцы
Шрифт:
– Как стоите? – строго спросил он, оглядывая немцев. – Убери пузо! – ткнул он Бера. – Я с вами нянчиться не намерен, не маленькие. Ваши небось с нашими не нянчились – раз в зубы и разговор короток!
Почти никто не понял ни слова, но немцы стояли, опустив глаза.
– Ну, разъясни им все, Петр Матвеевич, – уже спокойнее обратился Хромов к Лаптеву. – Ишь фрицы повесили носы!
Лаптев кашлянул и, подбирая нужные немецкие слова, начал:
– Каждый из вас должен знать свои права и обязанности. Что же составляет права интернированного? Вам разрешается вне рабочего времени заниматься
Командование лагеря, в свою очередь, предоставляет вам помещение, питание и обмундирование согласно существующему положению о лагерях военнопленных и интернированных. Стоимость вашего содержания будет высчитана из заработанных вами сумм. Остальные деньги вы будете получать на руки один раз в месяц.
На невыполняющих настоящие требования будут наложены дисциплинарные взыскания, начиная от помещения в карцер и вплоть до перевода в другой лагерь, более строгого режима.
У Лаптева от долгого напряжения мыслей выступил пот на лбу. К тому же он краснел за свое произношение. Вытерев лоб платком, он спросил охрипшим голосом:
– Все вам понятно из того, что я сказал?
Сначала воцарилось молчание, потом разом посыпались вопросы. Комбат нахмурился. Альтман тут же закричал:
– Задавайте вопросы по очереди!
Первым спросил Раннер:
– Если я болен и не могу выполнять что положено, меня тоже посадят в карцер?
Альтман перевел. Хромов усмехнулся.
– Врач вас всех осмотрит. Кто больной – дадим легкую работу. Но учтите, – комбат повысил голос, – симулянтам пощады не будет! Я вам покажу, где раки зимуют!
– Дадут ли нам работу по нашей профессии? – тихо спросил Ландхарт.
– В дальнейшем учтем. А пока – все в лес дрова рубить, а то сами же замерзнете, как сукины дети. Здесь вам не Румыния, а Урал.
Вопросы следовали один за другим. Хромов нетерпеливо махнул рукой:
– Вас не переслушаешь! Вам только дела – языки чесать, а у меня дел куча впереди. Время придет, все узнаете. А пока предупреждаю: комнаты держать в чистоте, к бабам во второй корпус не таскаться. Может, у кого жена или кто-нибудь из родных, спросите тогда разрешение у командира роты. А остальным там делать нечего. Желаете разговаривать – на это есть двор, гуляйте сколько влезет. Ну а теперь: есть среди вас коммунисты?
Немцы
– Ну, по-русски хоть кто понимает?
Шесть человек нерешительно вышли из строя.
– Ихь… я немножко понимайт, господин лейтенант, – сказал сгорбленный немец с седеющей головой. – Я есть румыньский коммунист. Пять лет сидел на румыньска тюрьма.
– Как твоя фамилия? – прощупывая немца взглядом, спросил Хромов.
– Грауер. Отто Грауер.
– Ладно, – согласился комбат. – Коммунист или нет, мы потом разберемся. Раз понимаешь по-русски, назначаю тебя старостой лагеря. Но смотри: винтом у меня ходить! А то быстро слетишь. Отвечаешь за всех людей. Понял?
– Понял, – Грауер поклонился.
Хромов осмотрел остальных и ткнул пальцем в трех.
– Назначаю старостами рот. Петухов, Звонов, проинструктируйте их.
Комбат вышел. Петухов почесал в затылке.
– Как их проинструктируешь, если я, к примеру, ни черта по-немецки? Альтман, иди помогай, что ли…
Роты распустили, немцы разбрелись по комнатам. Штребль забрался на верхние нары, где было его место. Против него лежал плотник Эрхард, крупный пожилой человек.
– Ну как, Ксандль, нравятся тебе твои права и обязанности?
– Что ж, ничего… Обязанностей, правда, больше, чем прав, но это не страшно. Вот еды маловато. И заметь, Штребль, русские офицеры едят ту же дрянь, что и мы. Я видел, как наш Одноглазый Лейтенант уплетал в столовой похлебку из зеленой капусты.
– Но что хуже всего, так это то, что у меня кончается табак, – печально заключил Штребль и повернулся лицом к стене.
3
Две недели лагерь был на карантине. Немцы продолжали томиться от безделья. Изредка выпадал наряд попилить дров в баню или на кухню, разгрести снег во дворе, убрать помещение. Вечерами молодежь собиралась на танцы, женщины занимались рукоделием, мужчины играли в шахматы.
Штребль пытался несколько раз вечерком проникнуть в женский корпус, где у него было много знакомых, но староста женской роты, маленький, худой, как мальчишка, Герман Рот, всякий раз вежливо преграждал ему дорогу:
– По распоряжению хауптмана мужчинам не разрешается посещение женского корпуса.
– Евнух проклятый! – недовольно ворчал Штребль.
Если в первой роте еще чувствовалось какое-то оживление: люди разговаривали, читали газеты, играли в шахматы, собирались на танцы, то во второй царило полное уныние. Крестьяне, или, как их называли, бёмы, сидели хмурые, молчаливые, безразличные. Изредка вспыхивали ссоры, доходившие иногда до рукопашной.
Уже на третий день к Звонову в приезжую прибежал начальник караула.
– Товарищ младший лейтенант, немцы ваши передрались!
– Из-за чего же это? – испуганно спросил Звонов.
– Не могу знать. Только здорово цапаются!
Звонов помчался в лагерь. В коридоре второго корпуса было полно народа.
– По местам! – заорал он.
Толпа схлынула. Белобрысый Шпайбауер, прислонившись к стенке, вытирал кровь, капавшую из носа. На полу усердно работали кулаками два бёма. Кто-то корчился под ними, неистово дрыгая ногами. Остальные смотрели на драку безучастно, спрятав руки в кармашки штанов.