Ненастье
Шрифт:
Серые облака поздней, уже угасшей осени плыли мимо лоджии Серёги.
— Не пойду, Серый, — Герман покачал головой. — Извини.
Герман знал, что Танюше будет невыносимо, если он устроится на работу к Лихолетову. Пусть ничто не напоминает Танюше о Серёге — так ей будет легче. Германа сейчас заботила только Таня. Однако он понимал, что ставит прозрачную стену между собой и Серёгой, обозначает дистанцию. Дистанция не изменит их отношений, но она появится — и уже навсегда.
— А говорил, что ты за меня, — поморщился Серёга.
— Разве я не могу быть за тебя, но не
Лихолетов откуда-то всё разузнал про Немца и Таню. Он не чувствовал себя виноватым в Танькином горе: он не обманывал девчонку, ни к чему не подталкивал, так само вышло. Но он ревновал, что Танька предпочла ему Немца. Ясное дело, что после разрыва Танька искала бы нового мужика, — и тем не менее… Ревность у Серёги вызывало абсолютно всё, что происходило на воле, пока он сидел в СИЗО. Даже гибель Быченко и Гайдаржи.
— Сергуня, познакомь с твоим гостем! — пьяно закричали из комнаты.
— Ты стал умнее, Немец, — сказал Серёга с неодобрением, но уважением.
— Серый, ты можешь мне доверять по-прежнему.
— Выпьешь со мной? — Серёга взял со стола бутылку и выдернул пробку.
— По писюрику, — усмехнулся Герман.
— Эй, шалавы, — крикнул Серёга в комнату, — идите сюда за компанию.
Потом Герман узнал, что Серёга принял к себе водителем Яна Сучилина.
Серёга больше ни в чём не просил поддержки у Германа. Герман думал: почему? Наверное, потому что поумневший Немец Серёге был не нужен. Серёга готовился к драке за «Коминтерн». Зачем ему соображающий солдат?
Откинувшись, Лихолетов был куда более богатым, чем до кичмана. Три с лишним года, пока он сидел в СИЗО, «Коминтерн» отчислял ему то, что полагалось по учредительным документам организации. Впрочем, инфляция превратила бы в пшик Серёгины тысячи и миллионы рублей, но Гайдаржи успел перевести выплаты Лихолетову в валюту. И теперь Серёга знал, что у него есть бабки, — значит, он может действовать свободно. Однако он не знал страну, в которой предстояло действовать. Он ощущал себя инкубаторским.
Газеты, попадавшие в изолятор, не могли научить жить в новом мире. Серёга очутился в другой эпохе, где даже деньги были другие — дойчмарки и баксы, а не купюры СССР. Серёга никогда не видел супермаркет, не умел пользоваться банкоматом, не играл в компьютерные игры, даже йогурт не пробовал. Сняв проститутку, он не понял, что за тесёмочки на ней надеты.
Серёге удивительно было видеть в Ельцине вполне понятного человека: то разухабистого алкаша-раздолбая, всё пустившего в распыл, то бесцветного старика-сердечника, словно выстиранного по ошибке. По видаку Лихолетов посмотрел записи октябрьских событий 1993 года: плоские и вёрткие Т-80 на проспектах Москвы (в Афгане таких танков Серёга не встречал), дымящийся чёрно-белый небоскрёб парламента… Бред какой-то.
Охренеть: круче всех стала братва — отряды бандюков на огромных и чёрных импортных тачках! Бандюки для Серёги всегда были злыми тварями, не способными к умственной деятельности, а сейчас они овладели навыками, которыми Серёга не владел, и ориентировались в жизни лучше Серёги. Им завидовали. У них был стиль, была организация; они определяли понты.
И
Раньше Серёга надеялся, что слава афганской войны будет крепчать, но шиш: страна получила новую ненавистную войну в горах, и животный страх перед Чечнёй не позволял уважать Афган. «Афганцы» стали выглядеть как-то двусмысленно; им завидовали, типа как они отвоевали влёгкую — при нормальной власти и в нормальной армии; короче, везунчики. Лихолетов не ожидал, что Афган окажется неважной темой. Афган — он уже в прошлом, он далеко, и зацепил он не каждого. А здесь и сейчас все ненавидят чеченов.
В Чечне расхуярили всю республику. Бородатые боевики (а ведь когда-то они были советскими пионерами!) отрезали головы русским парням — так же, как в Панджшере это делали моджахеды, которые в жизни знали только опиум и Коран. Город Грозный напоминал Сталинград. Генерал Дудаев — кстати, «афганец» — озверел, и его грохнули. Россия боялась террористов.
Но Серёга был по-прежнему убеждён, что для самих «афганцев» память об Афгане священна, а идеалы «афганского братства» — нерушимы. Конечно, закрадывались сомнения, но Серёга истреблял их усилиями дружбы напоказ.
Он собрал парней — тех, кто с ним приятельствовал, — и забухал. В его толпе были Вася Колодкин и Саня Завражный, Володя Канунников и Гоша Лодягин, Диса Капитонов и Жека Беглов, а ещё Дудоня, Расковалов, Птуха, Бакалым. Они пьянствовали так рьяно, словно с жутким нетерпением ждали, когда же Лихолет выйдет — и можно будет надраться.
— Алкоголизм — это не выход, а вход! — куражился пьяный Серёга.
Бухать тоже было старомодно. Раньше бухали в «Юбиле» на «мостике» — с размахом и как попало, без особой закуски, орали и матерились, курили, сидя в окне — ноги на улицу, и кто-то бренчал на гитаре. Но «мостика» уже нет, а в квартиру, где высохшие обои коробом отслаиваются от стен, Серёга не звал; компания таскалась по ресторанам, но в кабаках былое молодечество не катило. Неожиданная горячность дружбы выглядела неестественно.
Парни понимали, что Лихолет слишком многое упустил. Понимали, что он бодрится, изображает, будто всё знает и во всём разбирается, не уступает никому в адекватности. Но для «коминтерновцев» Серёга теперь был как бы инвалид, и парни только делали вид, что он равен им по компетенции.
После гибели Гайдаржи командиром «Коминтерна» Штаб выбрал Саню Завражного, однако Завражный не пожелал занимать «расстрельный» пост — он согласился быть лишь временным «ИО». Едва пронёсся слух, что Серого освобождают, Саня объявил, что сложит полномочия, когда Лихолет выйдет.