Ненастье
Шрифт:
Вьюги несли снежные тучи мимо заиндевелых окон, наметали сугробы в лоджиях и в детских песочницах. Короткие яично-жёлтые дни казались паузой на перезарядку оружия. По ночам с верхних этажей высоток жильцы рассматривали тёмный и отчуждённый город с реденькими и медленными ручьями из автомобильных огней. Уличное освещение не работало, витрины были погашены, чтобы не привлекать ворьё, горели только зарешеченные амбразуры киосков. Заметённые тротуары превратились в тропы, люди ходили с ручными фонариками. Над окоченевшими кварталами судорожно дрожали созвездия — то ли ещё в героиновом кайфе, а то ли уже
Герман передал Серёге слова Егора. Лихолетов взял за горло Гайдаржи, который имел с Бобоном какие-то запутанные отношения по бизнесу.
— Про Бобона я не знаю нихера! — изворачивался Гайдаржи. — Да, есть у меня с ним завязки, но я за него не отвечаю! И против своих я не пойду!
— Смотри, свиноматка. Надо соображать, с кем можно делать бизнес, а с кем нельзя. Если чего-то ещё не понятно, узнаешь у травматолога.
— Серый, я не могу соскочить на полпути! — убеждал Каиржан. — Мы же забились, меня вальнут! Доведу до конца — и разбегусь с Бобоном, не базар!
— Будь бздителен, Каиржан, — издевательски предупредил Серёга.
Его «афганское братство» работало повсеместно: Серёга узнал всё и без помощи Гайдаржи. Один из быков Бобона когда-то служил в Шинданде и сейчас иногда мог взорвать косяк с однополчанами из «Коминтерна»; он-то и рассказал, что на Затяге — на кладбище за тяговой подстанцией Батуева — Бобон похоронил двух парней. Значит, осаду высоток вели упыри Бобона.
Но Серёга не успел отплатить за Егора: бандюки нанесли новый удар.
Февральской ночью «блиндаж» был поднят по тревоге телефонным звонком: возле одной из высоток бабахали выстрелы. Парни торопливо одевались; Герман достал из-под дивана автомат, выданный Серёгой.
В сугробе возле дома лежал человек. Перед ним, рыдая, метался пьяный и окровавленный Андрюха Чабанов. Он никого не подпускал к лежащему.
— Не подходите! — надрывался он, отталкивая парней. — Тут граната!..
Убитый был в голубой куртке, которую Герман уже где-то на ком-то видел. Из сугробов вокруг трупа торчали бутылки дешёвого портвейна.
Чабанова схватили за руки, дали затрещину, вытерли морду снегом.
— Мы к таксистам за бухлом гоняли, обратно идём, а там эти стоят… — говорил Чабанов. — Мне в ухо — я с копыт, а он драться начал, он же псих…
— Кто он-то? — спросили у Чабанова, но Чабанов не слышал.
— Он к дому чесанул, а они ему сзади в ляжку шмальнули, он и упал на четверты… Они подбежали, схватили его, а он задёргался, визжит: «С собой заберу, суки!» — сам чеку дёрнул и хуяк гранату себе под ноги!.. А она-то не взорвалась! А они обозлились и в него из трёх стволов…
— Да кто там? — нетерпеливо спросил Герман у Птухина, который через сугроб подобрался к убитому и перевернул его с живота на бок.
— Гудыня, — мрачно сказал Птухин.
— С ним граната! — закричал Чабанов.
— Да вижу её, — с досадой ответил Птухин. — Эргэдэшка учебная.
Учебные гранаты были у многих — так, пугать, понтоваться.
— Может, живой он ещё? — неуверенно спросили у Птухина.
— Нихера, — приглядываясь, ответил Птуха. — В башке дыра.
Гудыню хоронили через два дня. Привели в порядок, положили в гроб, обитый красной тканью. Гроб стоял во дворе на двух табуретках. Высотки поднимались над маленьким
Почему-то нечего было сказать над покойным. Все его знали вдоль и поперёк — алкаш, балбес, шут гороховый… И вдруг такой серьёзный поворот. И вообще: парни из Афгана видали смерть — но не такую. Смерть была там, где горы, жара и глинобитные кишлаки, а не высотки, троллейбусы и сугробы. Здесь — родина, здесь жёны и дети, здесь не должно быть гибели.
Серёга стоял возле Гудыни очень задумчивый.
— А граната у него была не учебная, — прошептал он Герману. — Гудыне её продал Мопед, и продал по цене настоящей боевой гранаты, хотя это муляж с песком. Но Гудыня-то не знал, что бомба — фуфло.
— Он хотел рвануть себя вместе с бандитами? — удивился Герман.
— Он и рванул, — кивнул Серёга.
Такое бывало в Афгане — подрывали себя с душманами. За подвиг это не считалось. На гражданке никто не верит, что умрёт, а в Афгане осознание смерти было очень конкретным. Хочешь ты умирать или нет — неважно, главное — на пороге смерти не было сомнения, что настал конец. И тогда погибали назло врагам, надежда спастись не мешала. Решение о самоподрыве принималось как приём в борьбе, автоматически, без душевного подъёма.
А Гудыню, наверное, никто не собирался убивать. Хотели припугнуть, однако Гудыня был пьяный, легко впадал в истерику и не контролировал свои реакции, выработанные ещё в Афгане. И у бандитов сдали нервы.
Серёга смотрел на Гудыню, на хмурых парней, на девчонок, на высотки, и чувствовал не скорбь, а мрачное удовлетворение. Если случаются такие вещи, как с Гудыней, значит, всё по-настоящему, всё очень серьёзно. Гудыню Серёга не жалел: он пустышка. Но если убили такого безвредного обормота, значит, угрожают всем. А в Афгане на угрозу парни привыкли отвечать мгновенным ударом на поражение. Это тоже было в них вбито как рефлекс.
Акцию возмездия провели через два дня после похорон. Серёга не посоветовался со Штабом, спланировал всё сам, а возглавил контратаку Егор Быченко: он мстил не за Гудыню, а за своё ножевое. Егор обмотался бинтами и убежал из больнички. Под его командованием оказалось четырнадцать боёвок — боевых групп численностью в пять — восемь человек. Добровольцы.
— Берём обезбольные биты и объясним товарищам через печень, что нельзя путать блядство с политикой, — сказал Серёга добровольцам.
Они гнали по неразметённым улицам Батуева всем напоказ: «трахома» и «барбухайка», несколько «буханок»-уазов и где-то добытая «шишига»-кунг. Форсируя движки, завывая сигналами, они летели на смертельной для города скорости под красные огни светофоров. На остановках люди шарахались прочь от края дороги, и их окатывало снеговой волной из-под колёс. Город уже знал: если кто-то мчится с сиренами, то всем остальным надо тормозить и вылезать на тротуары, иначе сметут. И неважно, менты это жарят или спасатели, бандиты или «афганцы», — не стой на пути сорвавшейся лавины.