Ненастье
Шрифт:
— Держи вот так рукой, чтобы не выпало. Теперь иди домой. Я прослежу тебя до подъезда. А ты иди домой. Деньги у тебя, — Герман повторял, будто заколдовывал старика. — Танюша тебе ничего не должна. Повтори это.
— Домой, — проскрипел перекошенный Яр-Саныч. — Танька не должна.
— Ты не будешь на неё орать, понял? Ты не будешь её ничем попрекать! Ты будешь её слушаться, усвоил? — внушал Герман. — Если она мне на тебя нажалуется, я найду и убью тебя, понял? Я тебе морду разобью! Всё, иди.
Герман подтолкнул старика в сторону его подъезда. Прижимая
Он сделал всё возможное, чтобы Яр-Саныч не изводил Танюшу. Вообще старик был пень пнём, но про деньги он кумекал шустро. Герман считал: никто не сумеет доказать, что эти деньги украдены из фургона. Они вполне могут быть честной выручкой с продажи дачи. Следовательно, оперативники не изымут их у Куделиных. К тому же формально Куделины Герману никто, ведь он не женат на Танюше. И на эти деньги весной или летом Таня и Яр-Саныч смогут законно выехать в Индию.
А Яр-Саныч и вправду отлично помнил, что такое деньги. Жена, дочки, совесть, любовь, смерть — про это он забыл, а про деньги не забыл. И только зрелище купюр доказало ему, что у него больше нет деревни Ненастье, его убежища, единственного его наслаждения и утешения. Яр-Саныч разбросал синие купюры по бурой картошке на газетах, а потом сел на пол и заплакал. Они его обокрали. Они его выгнали и хотят убить. Суки позорные. Суки!
В холодильнике у него хранилась бутылка водки для компрессов. Он поднялся на дрожащие ноги и побрёл к холодильнику.
В половине двенадцатого ночи в прихожей Яр-Саныча звякнул звонок. Яр-Саныч не слышал; пьяный, он спал на полу. Входная дверь приоткрылась — Яр-Саныч забыл запереть её. В квартиру осторожно заглянул Витя Басунов.
Он явился, чтобы порасспрашивать Яр-Саныча о Германе. И с первого же взгляда он узнал всё, что мог узнать. По всей квартире горел свет. В большой комнате на полу в грязной картошке валялся грязный пьяный старик. А вокруг были разбросаны денежные купюры — сотни синих купюр.
Ясно, что деньги занёс Неволин. А старпёр, похоже, ужрался от радости. Значит, Неволин где-то рядом, никуда не делся из Батуева, прячется.
Басунов вошёл в комнату, переступил через ноги храпящего Яр-Саныча, наклонился и подобрал купюры — ну, штук тридцать можно взять: столько и не заметят. Затем Басунов снял с ковра на стене двуствольное ружьё «Зауэр» — карабин-бокфлинт, когда-то подаренный Куделину Лихолетовым. Ещё бы патроны к нему… Басунов ходил по комнатам и выдвигал ящики в шкафах и столах. Ага, вот и коробка с патронами — среди гвоздей и шурупов, рядом с электродрелью. Басунов сунул коробку в карман. Ружьё он завернул в ватник Яр-Саныча, чтобы донести до машины незаметно, вышел в подъезд и аккуратно защёлкнул за собой дверь. Никто не узнает, что он здесь был.
Часа в три ночи Танюше на сотовый телефон позвонила соседка Яр-Саныча тётя Роза. Танюша ещё по-прежнему жила в общаге.
— Тань, ты бы приехала к отцу своему, —
Таня собралась, вызвала такси и поехала домой.
Она увидела деньги среди картошки — и без сил опустилась на диван.
Яр-Саныч на кухне звенел горлышком бутылки о рюмку, а Танюша в пальто и берете сидела на диване и ревела от счастья.
Конечно, деньги — от Германа. Он здесь, в городе! Он отдал Яр-Санычу долг за Ненастье. Он ничего не забыл. Он никого не бросил. Он не забыл и не бросил её, свою Пуговку! Просто ему надо сейчас прятаться. Так получилось. Но он рядом, хотя и невидимый. Он ходит мимо неё, глядит на неё из толпы, он молчит, он в темноте, но всё равно он её охраняет от зла, оберегает от беды! Потом он придумает способ и заберёт её, увезёт её, унесёт, спасёт. Как она могла подумать, что он предал её? Дура, дура, дурёха! Он её никогда не оставит! Это же Герман, Гера, Герочка, её солдат!
А он в это время ехал плацкартом в поезде Казань — Тюмень. Почему-то он не смог заснуть: ворочался под байковым одеялом на своей нижней полке, наконец, встал, оделся и заказал себе чай с печеньем. В полутёмном вагоне среди спящих людей Герман пил чай, смотрел в окно и слушал, как громко и раскатисто под полом вагона бьют по рельсам колёса, а в ответ тихонечко позвякивает ложечка в стакане на его столе. Он думал о том, что совершил.
Всё сделано безупречно. Он взял фургон и никого даже не поранил. От погони ускользнул. Положил деньги на счета — вернее, завёз Флёрову. Отдал долг Яр-Санычу. Надёжно спрятал мешки с наличкой в Ненастье. Замёл следы. Сейчас при нём новые паспорта и банковские карточки, внушительная сумма, достаточная для жизни на нелегальном положении. Но почему в душе ощущение катастрофы? Откуда это невыносимое гнетущее томление?
Он старался не думать о Танюше, переключал себя на мысли о тайнике. Эти мешки в старом погребе… Хорошо ли он замаскировал полянку? А вдруг натоптал тропу?.. Он напрягался, но не мог вспомнить, куда дел лопату, которой закапывал яму?.. Бросил рядом в кустах?.. А если из-за того, что под землёй пустота, грунт сверху дольше сохраняет тепло, и его полянка обтаяла, хотя всё вокруг заснежено, и любому специалисту будет ясно, что под этой полянкой что-то находится?.. И точно ли его никто не видел?.. Кажется, через участок от него в каком-то домике светилось окно…
Герман понимал, что сам себя терзает беспричинной мнительностью, но не мог остановиться, успокоиться. Так бывало, когда уйдёшь из дома и вдруг начинаешь переживать: «А ведь я утюг не выдернул из розетки!..» Истомившись, Герман сунул ноги в ботинки, вышел в холодный тамбур и прижался лбом к окну. Мешки в погребе… На дачу наверняка рано или поздно явятся следователи — хотя бы просто так посмотреть, проверить… Вдруг их насторожит, что на даче нет погреба?.. А вдруг дачу снесут уже зимой?.. Он не контролирует ситуацию, а потому изнывает впустую…