Необитаемое сердце Северины
Шрифт:
– Пожалуй, мне лучше остаться как есть – больным на голову... – задумчиво заметил Феликс. – А если захочется вдруг поиграть в Джеймса Бонда, можно будет объяснить это нервным срывом идиота. Как вам такая мысль?
– Вы не больны, – строго заметила Лика.
– Вы убивали кого-нибудь физически при непосредственном контакте? – спросила Ника и поставила на стол небольшую коробку.
Феликс уставился на коробку, датчик на его запястье издал писк. Ника открыла картонные створки. Феликс заглянул в темную внутренность и отшатнулся от смрадного запаха.
– Кто это? – спросил он, отворачивая лицо.
Небольшой рыжеватый зверек сверлил
– Хорек, – сказала Лика. – Попробуйте его убить.
Феликс осмотрелся. Чужое пространство, чужие предметы вокруг. На стенных часах – половина двенадцатого. За окном – темнота. Ночь. А в люстре над столом – совсем как у него в детстве в какой-то из квартир – из четырех рожков горят три. Он еще раз заглянул в коробку и неуверенно спросил:
– Руками?..
– Можно ногами, – тихо предложила Лика. – Или зубами.
Феликс внимательно посмотрел на нее и не нашел в ее лице и намека на усмешку. Лика смотрела серьезно, с участием, но без излишней демонстрации, как дальний родственник на похоронах. Пищал прибор на запястье. Феликс протянул руки и схватил хорька. Хотел вытащить его из коробки, почувствовал сильное – судорогами – сопротивление, и решил его не вытаскивать. Быстро прижал зверька к картонному дну и навалился всем телом на руки. На все ушло секунд десять. Хорек обмяк, Феликс вынул из коробки окровавленные ладони и с ужасом уставился на них, осев на стул.
– Он меня покусал! Он может быть бешеным!
Ника залила его раны перекисью и заверила, что все животные – лабораторные. Уколов от бешенства делать не придется.
– А от столбняка?.. – не мог успокоиться Феликс.
Ника унесла мертвого хорька в соседнюю комнату. Лика, осмотрев внимательно лицо Феликса, промокнула салфеткой его потный лоб и заметила:
– Пожалуй, образ супермена вам не подойдет. Не впишется органично.
– Потому что я не загрыз его зубами, да? – рассердился Феликс.
Из комнаты вышла Лика с окровавленными перчатками на руках.
– Не загрызли и не убили руками, – заметила она. – У грызуна сильно поврежден мозг. Хотите посмотреть?
Феликс раздумывал с полминуты. Потом решительно направился в комнату. Хорек лежал в металлическом лотке на животе, распластавшись в стороны лапами, его голова была вскрыта, и Феликс сразу заметил, чем – небольшой электропилой с ручкой. Обшарив глазами место, где вскрывали хорька, Феликс обнаружил на металлическом лабораторном столе микроскоп, неизвестные ему приборы и набор медицинских инструментов.
– Значит, я его...
– Импульсом, – подсказала Лика. – Давайте посмотрим показания датчиков.
* * *
Женщины занялись приборами и отчетами по проделанному опыту. Феликсу сделали укол, после чего он проснулся только к десяти часам утра. Из кухни пахло хорошим кофе и жареной колбасой. Феликс дождался, пока с него снимут датчики, и пошел в ванную. В коридоре стояла картонная коробка. Он пнул ее ногой. Раздалось шипение. Те полчаса, что Феликс ел, он тщательно обдумывал, как именно нужно захватить хорька, чтобы удушить его безопасно для рук.
Только с четвертого раза получилось убить зверька руками аккуратно, без лишних движений. Феликс настолько отупел за эти четыре дня от необходимости все время обдумывать безопасный способ удушения хорька, что, рассмотрев в ванной в зеркале свое отражение после «удачного» убийства грызуна (мозг хорька оказался в полном порядке, он умер от асфиксии), поздравил себя с явными признаками
* * *
– У меня новая работа, это по специальности, – сказал он с порога, соблюдая инструкцию.
Фея бросилась ему на шею, потом внимательно осмотрела его лицо.
– Ты где-то пил, да? Запойно? Чем от тебя пахнет?
– У меня новая работа, – повторил Феликс, убирая ее руки с плеч.
– Почему не позвонил? Что ты делал на работе столько дней подряд?
– Душил хорьков.
* * *
Понемногу приспособившись к почти ежедневному посещению «рабочей» квартиры, Феликс за три месяца научился быстро и адекватно отвечать на вопросы друзей и знакомых о его новой работе и даже называл тему докторской, которой он «напряженно занимается». Привык он и к обсуждению своего поведения у себя дома – его «писали» всегда. Первые недели «разбора полетов» он с удивлением выслушивал свой голос на магнитофоне и вынужден был соглашаться с Ликой и Никой – да, в этот раз он наговорил лишнего, но вряд ли его женщина понимает, о чем вообще идет речь. Феликсу сказали, что не стоит пренебрегать женской интуицией. Записи его постельных подвигов и все, что при этом проговаривалось, никогда не обсуждались. Феликс обнаружил в себе странное безразличие к подобному вмешательству в его личную жизнь, он стал настоящей лабораторной крысой и даже иногда проявлял интерес к отчетам кураторов – кое-что ему разрешали читать.
По субботам он приносил домой так называемый «продуктовый заказ с работы», Фея даже захлопала в ладоши, распотрошив первый пакет с едой.
– Я икры не видела уже год, а еще говорят, научным сотрудникам мало платят!
Спросила, сколько все это богатство стоит. Феликс впал в задумчивость и похлопал себя по карманам, изображая поиски чека. Вспомнил воскресные обеды из детства, спецобслуживание отца и отвернулся, пряча глаза.
Выдерживать каждодневные занятия на выносливость и тренировку навыков самоконтроля было трудно. По воскресеньям Лекс напивался с друзьями, превращая мир вокруг себя в черно-белое кино, но ни разу, даже в отключке, не потревожил микрофон на груди и датчики, и дважды ненавязчиво избежал раздевания себя пьяного Феей. К утру следующего дня Лекс восстанавливался без малейших признаков похмелья. Учитывая все это, кураторы снисходительно относились к его воскресным попойкам и в субботу сводили дозу медикаментозного воздействия на объект до минимума.
Лекс похудел и натренировал мышцы – по средам он в обязательном порядке проходил уроки самообороны и рукопашного боя. А по четвергам посещал с Феей бассейн в закрытом спортивном клубе, наматывая кролем до пяти километров с измерителем давления и пульса на запястье. Пока Фея, скучая, болталась в воде и тоскливо осматривалась. В одиннадцать вечера, в полутемном помещении они плавали в абсолютном одиночестве, если не считать двух охранников у входа в зал, которые, конечно, на таком расстоянии не могли оценить то, что Фея называла «купальником».