Неоконченные споры

Слуцкий Борис Абрамович

Текст и музыка

Таланту не завидовал. Уму — тем более. Ни в чем и никому: не более меня вы все успели. Завидовал, что ваши песни пели. Бывалоча, любимая родня, застольничая, выспросит меня, и отповедь даю ей тотчас с жаром, что связан с более серьезным жанром. А между тем серьезней жанра нет. И кто там композитор, кто поэт — неважно. Важно, чтобы хором дружным ревели песню ураганом вьюжным. А кто поэт и композитор кто — не столь существенно. Они зато, в сторонке стоя, — вылезать не надо, — безмолвно внемлют песни водопаду, покуда текст и музыку поют.

Прощение

Грехи прощают за стихи. Грехи большие — за стихи большие. Прощают

даже смертные грехи, когда стихи пишу от всей души я. А ежели при жизни не простят, потом забвение с меня скостят. Пусть даже лихо деют — вспоминают пускай добром, ни чем-нибудь. Прошу того, кто ведает и знает: ударь, но не забудь. Убей, но не забудь.

Способность краснеть

Ангел мой, предохранитель! Демон мой, ограничитель! Стыд — гонитель и ревнитель, и мучитель, и учитель. То, что враг тебе простит, не запамятует стыд. То, что память забывает, не запамятует срам. С ним такого не бывает, точно говорю я вам. Сколько раз хватал за фалды! Сколько раз глодал стозевно! Сколько раз мне помешал ты — столько кланяюсь я земно! Я стыду-богатырю, сильному, красивому, говорю: благодарю. Говорю: спасибо! Словно бы наружной совестью, от которой спасу нет, я горжусь своей способностью покраснеть, как маков цвет.

Старая фотография

Фотография старая. Я на ней — молодой. Фотография блеклая. Я на ней бодрый. Фотографию словно живою водой окропили. Меня словно вымыли в мертвой. От себя это будущее отстраня, в буре чувств, обоснованных и настоящих, фотография отодвигает меня и закладывает в дальний ящик.

Информация и интуиция

В загашнике души всегда найдется лихая вера в то, что обойдется, что выручат, помогут и спасут, что Страшный суд не очень страшный суд. Вся информация против того, но интуиция — вот дура — почему-то подсказывает: «Ничего! Устроится в последнюю минуту». И как подумаешь, то, несмотря на логику, на всю ее амбицию, нас информация пугала зря и верно ободряла интуиция, и все устроилось в последний час, наладилось, образовалось, с какими цифрами подчас к нам информация усердно ни совалась.

На полях пословицы

Перемелется — будет мука. Но покуда — не перемалывается, а марается и перемарывается. Что-то вроде черновика. Все то мерится, то перемеривается, с каждым годом все тяжелей, но потом, когда перемелется, будет снега белей.

Все четыре времени жизни

О счастливые и невозвратимые все четыре времени нашей жизни! Вы не только счастливы — вы невозвратимы. Вы — не лето с осенью, зимою, весною: нет вам даже однократного повторенья. Вы необратимы, как международная разрядка. Вы приходите, проходите, не приходите снова. Все. Точка. В просторечии — крышка. Детство — иные выделяют отрочество, но это только продленное детство, детство, пора узнавания, в твоих классах нет второгодников — не спеши. Ни к чему торопиться. Юность — иные выделяют молодость, но это одно и то же, юность, пора кулачной драки с жизнью, — твои пораженья блаженны так же, как твои победы. Этих ран, этих триумфов никогда не будет больше. Все

твои слезы — слезы счастья, но это последние счастливые слезы. Не спеши. Ни к чему торопиться. Зрелость — пора, когда не плачут: времени нету. Время остается только для свершений. Зрелость, пора свершений, у твоей империи оптимальные границы. Позднее придется только сокращаться. От добра добра не ищут, а если ищут — не находят, а если находят — оно проходит еще быстрее, чем проходит зрелость. Не спеши, зрелость! Ни к чему торопиться. Старость, счастливейшее время жизни! Острота воспоминаний о детстве, юности, зрелости острее боли старческих болезней. Болезненно острое счастье воспоминаний — единственно возможная обратимость необратимых, как международная разрядка, трех предварительных времен жизни. Не спеши. Ни к чему торопиться. Не спеши. Почему — сама знаешь.

Боязнь страха

До износу — как сам я рубахи, до износу — как сам я штаны, износили меня мои страхи, те, что смолоду были страшны. Но чего бы я ни боялся, как бы я ни боялся всего, я гораздо больше боялся, чтобы не узнали того. Нет, не впал я в эту ошибку, и повел я себя умней, и завел я себе улыбку, словно сложенную из камней. Я завел себе ровный голос и усвоил спокойный взор, и от этого ни на волос я не отступил до сих пор. Как бы до смерти мне не сорваться, до конца бы себя соблюсть и не выдать, как я бояться, до чего же бояться боюсь!

Ночные страхи

Солнце, страстное и ясное, светит, греет во всю мочь. Непонятное и страшное вновь откатывается в ночь. Под светлейшими лучами день — в начале, жизнь — в начале, мир — в начале, прост и мил, ясен и понятен мир. Что же я понять не смог? Как меня пугать посмели? Непонятен страх, как бог, и раздут в такой же мере. До чего она длинна, до чего светла дорога д'o ночи и дотемна, и до страха, и до бога! Постараюсь крепко спать, ничего во сне не видеть, ничего во сне не слышать, утром день начать опять.

Подъем

Это время нулевого цикла. Вялая и сонная душа за ночь к ночи хорошо привыкла — покидает не спеша. Ты ее то помазком помажешь, то радиопесней ублажишь, порекомендуешь и подскажешь: покидайте темноту и тишь. Но привычна и блаженна косность сна, и оставлять родную тьму, ночи хаос обменять на космос дня душе, наверно, ни к чему. Тем не менее кончать с нирваной, сюрреалистической и рваной, надо! Суну голову под кран, ночи вымою последний грамм! Утро, укорачивая тени, солнце синевою облекло. То, что было темью, темью, темью, — все теперь светло, светло, светло.

По трубе

Труба поет с утра. А что она поет? Она поет: пора! Она поет: вперед! Она поет: вставай и приступай к труду. Вставай и план давай! Я слушаю трубу. Я по трубе вставал, слегка трубе пенял, но все же план давал и перевыполнял. Сперва — едва-едва. Потом — гляди-смотри! Бывало и сто два процента, и сто три. Кто по гудку встает, кто по звонку встает, а мне — труба поет, заспаться не дает. И серебрится звук, седой, как виноград, и для умелых рук как будто нет преград.