Неоткрытые звезды

Переслегин Сергей Борисович

Компьютерам посвящен также смешной и страшный рассказ А.Щеголева «Драма замкнутого пространства».^{5} Оказывается, в мире «Сети» машинные игры могут стать оружием экономической диверсии, шуточный «бой в памяти» обернется информационной войной с сотнями убитых и раненых, а привычка к программированию, любовь к работе за дисплеем приведет к эпидемии компового безумия.

Обзор научной фантастики семинара мне хотелось бы закончить рассказом об исторической прозе С.Логинова.

Сразу уточним: произведения С.Логинова не относятся

к «фантастике идей». Средневековье в них — лишь фон, материал, на котором автор ищет решение вечных проблем добра и зла, ответственности, познания, но насколько же хорошо создан этот фон!

В «Цирюльнике»^{6} перед нами медицина времени, когда не знали анестезии и асептики, они не были глупы и жестоки, эти врачи, они просто жили тогда, когда этого еще не знали. Логинов погружает нас в иное время и заставляет почувствовать его иным, и понять, насколько невежественны и несправедливы обычные наши суждения о прошлом, каким неуважением к человеку они полны.

«Время ножа, а не платья…»

Точность проработки деталей, научная добросовестность автора, талант его, позволяет отнести рассказы С.Логинова к научной исторической фантастике, не для того, чтобы отделить их от большой литературы — для того, чтобы отделить от фантастики антинаучной и псевдоисторической, которой немало развелось в нашей стране в годы застоя.

— 3 —

Десятками издавались тогда истории про русского певца Гомера, славянского князя Ахилла, доказывалась этрусско-русская общность и франко-инопланетные связи. По мнению Ленинградского семинара, подобные произведения, пропагандирующие концепции, прямо опровергаемые наукой или общественной практикой, относятся к фантастике антинаучной.

Научной же является та литература, которая увеличивает наши знания о человеке и мире, позволяет более свободно ориентироваться среди проблем и соблазнов грядущего. Классическая science fiction попадает под это определение, как попадает под него и fantasy, и социальная фантастика, и фантастика философская, и человековедение.

Действительно, литературное исследование подразумевает моделирование мира, но модели неизбежно абстрактны; fantasy от science fiction, равным образом фантастику от нефантастики отличает лишь степень абстракции. Вот почему хорошая реалистическая литература почти всегда содержит фантастические элементы, а талантливая фантастика реалистична при всей своей сказочной абстрактности.

Конечно, литература, обращенная в будущее, сложнее, вариантнее исследующей настоящее, поэтому именно «Фантастика… находится в совершенно особых отношениях с будущим. Она подобно прожектору, озаряющему лабиринты будущего, которое никогда не состоится, но которое могло бы реализовать себя, если бы его вовремя не высветила фантастика.»^{7}

Итак — фантастика — разведка, предостережение, инструмент исследования, позволяющий «видеть гипотетические реальности в состоянии нереальности.»^{8}

Литературный процесс рассматривается семинаром, как магическое зеркало самопознания общества,

зеркало, отделяющее будущее от настоящего, реальное от ирреального, зеркало, по одну сторону которого реализм, по другую — фантастика. Уничтожить один из этих двух миров можно лишь разбив зеркало, познать один из этих миров можно лишь заглянув в зеркало, ибо сегодняшний день мы воспринимаем лишь через призму порожденного им будущего, а будущее… будущее начинается сегодня.

Характерный для ХХ века процесс обобществления производства привел прежде всего к чудовищной централизации управления, к сосредоточению всей реальной власти в руках узкого руководящего слоя, озабоченного исключительно собственными интересами.

Ценность личности упала почти до нуля, человек нужен, до тех пор, пока он может создавать прибавочный продукт, судьба же отработавших свое — символическая пенсия, да дешевые сигареты, ускоряющие рак.

В повести С.Соловьева «У гробового входа»^{9} рассматривается возможный вариант эволюции медицины в такой социальной системе.

… Человек падает на улице, через минуту на место происшествия прибывают врачи, и после небольшой операции больному вручается документ:

«Вы скончались в результате обширного инфаркта. В соответствии с законом о предсмертной помощи вам предоставляются три дня для приведения в порядок ваших дел, после чего искусственное сердце автоматически отключается. За совершенные в предсмертном состоянии нарушения закона вы несете полную уголовную ответственность.»^{10}

Родственникам погибшего, которые в большинстве своем еще трудятся на производстве, не придется тратить рабочее время на оформление документов, организацию похорон и т. п. Обреченный сам подготовит свою кремацию, благо даже при самой бюрократической системе трех дней на это достаточно.

А если совершилась ошибка, и после выключения искусственного сердца больной продолжает жить? Что ж, нетрудно исправить.

Система «предсмертной помощи» даже не жестока, она предельно безразлична, если хотите — безлична, и рациональна, что всегда привлекает чиновника.

Конечно, не все больные обслуживаются «предсмертной помощью». Существует ведь руководящий слой «народных избранников», жизнь которых будут поддерживать сверх всяких мыслимых пределов, собственно, почти так и было; право на медицинское обслуживание расслоилось на право на предсмертную помощь для трудящихся и право на перманентную реанимацию для нетрудящихся.

Неравенство реальных возможностей «наверху» и «внизу» госмонополистической системы обязательно должно быть скрыто, но скрыть главное — значит засекретить все, подменить в сознании абсолютного большинства людей реальный мир, в котором они живут, миром иллюзий и поэтому признаком госмонополистической системы является информационное неравенство.

В повести «Доверие»^{11} В.Рыбаков блистательно доказывает обратную теорему. Оказывается, неравенство в распределении информации, стоит ему возникнуть, с неизбежностью приводят общество в стадию ГМК.