Неожиданность
Шрифт:
Да уж. Наши не дали ничего. Реально вырвал коней у новгородского князя Мстислава боярин Богуслав, так он белый волхв, и сам с нами идет.
Да и я колотился за княжескую жизнь как мог, работал днями и ночами, иначе и доблестному бывшему воеводе ничего бы не обломилось.
— Есть у нас один очень нищий Аарон, от него никаких денег и не ждали. Его последнее время наши женщины кормят из жалости. Так он снял с шеи дрожащими руками, одна из которых парализована, малюсенький холщовый мешочек, вынул из него золотой арабский динар и сказал:
Это
Меня очень растрогала эта история, но из любопытства я все-таки спросил:
— А чем славится число сто семнадцать? Что в нем особо хорошего или плохого?
Соломон аж заохал от моего дремучего невежества, но потом вспомнив, что я ни с какого бока не иудей, объяснил.
— У нас, у евреев, нет плохих чисел, — есть хорошие и очень хорошие. Сто семнадцать для нас — это количество строф в Песне песней, которую принято читать в Песах.
Да, чтобы это понять, надо быть евреем как минимум в третьем поколении!
Видя выражение моего лица, ювелир дополнил свое объяснение:
— Сто семнадцать — ровно столько раз упоминается в Торе исход иудеев из Египта. Тора — это пятикнижие, дарованное Всевышним евреям и всему миру, божественное откровение и наследие.
Ну вот эта нумерология была русскому человеку попонятнее.
— Песнь песней царя Соломона входит и в ваш Ветхий Завет, который ты, видимо, плохо изучал.
— Да я его вовсе не изучал! И не читал даже. Что я тебе, поп что ли!
— Там повествуется о том, — продолжил лучший златокузнец Руси иудейской национальности, не обращая внимания на мои дерзостно-невежественные речи, — как царь Соломон полюбил крестьянскую девушку Суламиту, а ее сердце было уже отдано молодому пастуху.
Хотелось добавить в его стиле: это входит и в ваш русский фильм «Свинарка и пастух», который вы тщательно и много раз изучали в счастливом советском детстве при просмотре неведомого нам сейчас телевизора.
— Нисан — это царский месяц, глава всех месяцев года. По григорианскому календарю, которым ты так любишь пользоваться (Ванька с Наиной, предатели, стуканули!) это март — начало апреля. 14 нисана и у вас, и у нас Пасха.
Конечно, тут же вспомнились бессмертные строки Михаила Афанасьевича Булгакова из лучшего романа всех времен и народов «Мастер и Маргарита»:
«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана…», которые я давно знаю наизусть. А вот с Ветхим Заветом как-то не сложилось…
Вернемся к золотым солидам.
— А ничего, что деньги такие стародавние? Брать-то будут?
— С руками оторвут! Верная монета, испытанная и проверенная. С такой жулики не ходят! Мы ей наших купцов обеспечиваем, нареканий не было и нет.
— Когда будет готова?
— Послезавтра
— Трудности у вашей племянницы Наины с бывшим мужем.
— Какие?
— Развод он ей не дает.
— Почему?
— Пострадает его деловая репутация. Ему наплевать на счастье бывшей жены, лишь бы денежка в кошеле бренчала.
— Вот подлец! А мне он все это врет совершенно по— другому!
— О! Так ты его знаешь!
— Трудно мне его не знать…, какой-никакой, а все-таки старший сын. И подлец. С разводом, это срочно?
— Крайний срок завтра утром, а по-хорошему оформить бы сегодня.
— Ну тогда пошли к этому позорищу нашей нации!
Махом дошли до терема Абрама, беспрепятственно прошли в дом. Караульные лбы (кстати, однозначно русские морды!) с отцом хозяина, сопровождающего богато одетого барина-боярина, связываться не решились. Вдруг хозяину-ростовщику очередную дойную корову за кредитом ведут, а ты, глупая рожа помешал.
Абрам валялся на широченной кровати с какой-то медноволосой девицей. Он был в шелковом роскошном халате, расписанном вышитыми цветами, она в грязноватой длинной сорочке.
— Здравствуй, сын! Ядвига, пошла отсюда! Вечно эта тварь тут ошивается!
— Отец, ну мы тихо отдыхаем, — начал объясняться холеный тридцатилетний гад, усаживаясь, — вина выпили по чуть-чуть, Ядвига, слышала, чего отец сказал?
— А куда я пойду?
— А куда хочешь, дорогуша! Хоть на Кудыкину гору! Сказано — пошла вон, а то сейчас плетью треххвосткой выгоню! А на дворе еще мужики напинают! — уже рычал Абрам. — Вот, папа, видишь, как я с чужими женщинами обхожусь, как по жене сильно тоскую! — по-соловьиному взялся заливать он отцу.
Совершенно деловым голосом по ходу спросил у меня:
— А вы, любезный, зачем пожаловали? Не денежек в долг взять? Сразу предупреждаю, процентик тяжеловат будет! — и ростовщик с нетерпением начал ожидать от меня желанного ответа, вроде: наплевать мне на твои процентики! Я княжий человек-боярин-купец Иванов-Петров-Сидоров! Побольше денег в долг сегодня, сейчас, без промедления давай!
А дождался горьких слов от отца:
— Все я вижу, ты — позор нашего народа! Из-за таких, как ты и твой дядя Моисей, нас сорок лет назад вышибли с Германии! Поработаете еще также, и отсюда выкинут! Надо поскорее все продавать и перебираться в тихий город, где вас нету!
Уеду с одним Исааком, он через пару-тройку лет тоже неплохим златокузнецом станет. Хватит с тобой в одном городе позориться. Евреев громить будут, не станут разбираться, хорош ты был или плох, пользу ты приносил людям, или обирал народ бессовестно. Бей жидов, спасай Русь-матушку! А мы с Исааком тут ни причем, за ваши грехи не ответчики!
— Да езжай, папенька, чего уж там. Здесь, в Киеве, народ со звериным оскалом, палец в рот не клади, за медный грош зарежут! Потому и охрану такую многолюдную держу, а то ограбят и убьют.