Нерон
Шрифт:
Ночь была безлунна, и никто их не узнал. Они выбрались незамеченные за город и шли по дороге, обсаженной оливковыми деревьями. На них струился сладкий, дурманящий запах. До самого утра они не встретили ни одного человека.
Недалеко от города на «Via Salaria», окаймленной приветливыми виллами и богатыми имениями, жил вольноотпущенник Фаон.
Он когда-то служил у императора в финансовом управлении и в течение нескольких лет накопил себе внушительное состояние. Он мог бы и дальше богатеть, но удовлетворился достигнутым.
Охотно уйдя от придворной и столичной жизни,
Блеск и шум Рима его больше не манили, и его интерес к политическим событиям был настолько слаб, что он даже не читал «Acta diurna».
В это утро Фаон рано встал и отправился в свой сад. Рукава его туники были засучены. На его свежем лице лежала печать детски-мирной радости; после ночного покоя — оно дышало довольством.
Начался его трудовой день; он стал очищать плодовые деревья от гусениц и поливать цветы. У него было много гвоздики, нарциссов и гиацинтов, луковицы которых он получал из Африки. Взор его с наслаждением отдыхал на пестрых грядках — на зыбком море цветочных венчиков. Видно было, что он удовлетворен и счастлив.
После работы он принялся за завтрак. Он ел простоквашу, еще теплый хлеб и мед.
Стук у ворот оторвал его от трапезы.
Выглянув, он увидел приземистого, тучного возницу с расстроенным лицом.
— Фаон! — окликнул его возница.
Но вольноотпущенник не узнал его.
Незнакомец казался перепуганным и неуверенным, как человек, только что выгнанный из дома. Он прижался к воротам с трогательной настойчивостью бездомной собаки. На небритом подбородке торчала рыжая щетина. За ним стояли еще двое неизвестных.
— Открой! — взмолился возница, бросая нетерпеливые взгляды на затвор.
На сей раз — его голос пробудил в сознании Фаона туманное воспоминание. В этом человеке, просившем гостеприимства, он узнал императора.
Он низко склонился и, смущенный, впустил ожидавших.
— Тише! Пройдем вглубь, — сказал Эпафродит.
Вольноотпущенник, ничего не понимавший, провел гостей в чащу, где под сенью листвы стоял столик.
— Как здесь хорошо! — пробормотал Нерон, окидывая взором сад.
Деревья качались под легким ветерком. Они вбирали своими бесчисленными зелеными жабрами утреннюю свежесть. День обещал быть жарким; отовсюду поднималась утренняя испарина, земля шумно дышала всеми своими порами, как запыхавшееся живое существо. Наверху, в ослепительном воздухе, и внизу, в полумраке кустарников, жужжали и гудели миллионы едва видимых тварей, полных таинственной жизненной силы. В воздухе кружили мухи. Каждый ком земли словно двигался; на нем кишели жуки, металлически-синие и изумрудно-зеленые. Сверкали стекловидные крылья пчел, которые густым роем вылетали из ульев и, весело жужжа, собирали мед. Бабочки походили на разбросанные в воздухе солнечные блики, или на минутные миражи. Расправив ярко окрашенные крылья, они порхали меж цветов и исчезали подобно грезе. Они так быстро мелькали, что казались воздушными, кокетливыми эльфами, игравшими в прятки.
Фаон хотел угостить императора, но Нерон отказался от всех предложенных яств и попросил только глоток воды. Однако, он
— Я хочу спать, — пробормотал он, не вставая. Он растянул усталые члены и заснул, с испачканным землею ртом, не сняв даже грубого головного убора. Его зловещая голова покоилась среди душистых трав, желтых цветочков укропа и переплетавшихся ростков. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, высушило влажную, черную землю на губах Нерона, превратив ее в серую пыль; оно жгло его затылок, опаляло его кожу, но он не просыпался. Измученный непривычным странствованием, он проспал почти до вечера.
Из беседы с Эпафродитом Фаон узнал о причине, приведшей сюда императора.
— Сенат объявил Нерона врагом отечества, — сказал Эпафродит, — и как убийцу матери приговорил его к смерти. Повстанцы разыскивают его. Он зашел сюда лишь передохнуть и при первой возможности мы должны продолжать свое бегство.
После захода солнца мимо виллы стали проноситься всадники. Они проезжали все чаще и чаще и начали обращать внимание на виллу Фаона.
Фаон побоялся, что присутствие императора вовлечет его в беду, и Эпафродит решил разбудить Нерона. Он коснулся его, но спящий никак не мог прийти в себя. Он был охвачен ознобом и жмурился от света…
— Где мы? — спросил он спросонья.
Он оглядел свое странное одеяние, свой короткий меч и на мгновение забыл, кто он.
Дрожа всем телом, он вслух задал вопрос:
— Кто я?
Эпафродит растерянно посмотрел на него.
— Я не понимаю, ничего не понимаю, — снова забормотал он, — кто это сейчас говорит? Он вошел в меня, и голос его кажется мне моим.
Глядя на него, Фаон преисполнился жалости.
— Увы! — сказал Нерон, судорожно сжимая руку Фаона, — он опять заговорил — тот, кого я непрестанно слышу! Его голос поднимается из моей груди, но я не выношу его звука! Не терплю мыслей, которые он изрекает! Пусть он замолчит! Тише! Освободите меня от него! Везде — он!
Эпафродит и Спорий подошли ближе.
— Скажите мне, что все это означает? — взмолился он, повернувшись к ним. — Я этого не постигаю! Ты, — он взглянул на Фаона, — держи еще крепче мою руку. Я чувствую, что ты — человек, и мне от этого легче. Твои пальцы дрожат, твои глаза переживают мою боль. Кто бы ты ни был — останься со мной, никогда не покидай меня! Без тебя — я погиб. Я хочу за тебя ухватиться. А если ты уйдешь — подари мне, по крайней мере, собаку, чтобы я мог прижимать к себе ее голову, пока я еще дышу, пока я не мертв.
— Он бредит, — сказал Эпафродит.
— Ты — человек, — продолжал Нерон, обращаясь к Фаэну, — ко хороший ли ты человек? Если ты счастлив — ты добр. Если ты несчастен — ты зол… У меня часто болела голова, я бродил по городу и не знал, куда иду. Но разве я поступал дурно? — Глаза его наполнились слезами, и он прижался к груди Фаона, — ведь и боги жестоки! Я столько страдал…
Эпафродиту стоило больших усилий оторвать Нерона от вольноотпущенника, поставить его на ноги и внушить ему, что если они сейчас не двинутся в путь — он обречен.