Нерон

Бласко Висенте Ибаньес

Мудрец вошел, охваченный неприятным воспоминанием их последнего спора.

— Император! — произнес он, торжественно приветствуя Нерона.

Нерон запротестовал.

— Не называй меня так. Ты меня этим только смутишь. Не ты ли воспитал меня? Тебе обязан я всем самом ценным!

— Ты милостив!

— Называй меня сыном, ибо ты мне отец.

Император подошел к нему и смиренно, с сыновьим благоговеньем, поцеловал его.

Сенека охотно продолжил бы их философскую беседу, но Нерон ласково его прервал.

— Расскажи

мне, что ты теперь пишешь, — попросил он.

— Я заканчиваю третий акт «Тиеста».

— Как он тебе удается?

— Кажется недурно.

— Я хотел бы его послушать!

— Разве это тебя так интересует? — с удивлением (.просил Сенека, ибо император никогда раньше не выражал подобного желания.

— Да! Очень.

Сенека для вида стал скромно отказываться, но затем все-таки прочитал весь акт.

С первой же сцены — Нерон начал скучать. Он не мог сосредоточиться на этих стихах, проникнуться их в строением, почувствовать их изысканность и пафос.

Он искоса поглядывал на рукопись, с нетерпением ожидая ее конца. Но Сенека читал долго. Тем временем император, поглощенный своими думами, закрыл глаза и про себя повторял собственную элегию. Когда наконец чтение драмы закончилось, он встал.

С притворным, преувеличенным энтузиазмом он обнял учителя.

— Великое произведение! — воскликнул он, — такого ты до сих пор еще не создал. Оно — совершенство.

Сенека продолжал оставаться под чарами собственных упоительных слов. Чтение его утомило; он вытер лоб и стал рассеянно искать чего-то глазами, словно только что проснулся. С трудом подобрал он вежливые обыденные слова, чтобы поблагодарить императора.

Нерон нетерпеливо расхаживал взад и вперед. Прислушиваясь к трепету своего сердца, он, наконец, сказал:

— И я кое-что написал. Элегию…

Сенека не сразу понял.

— Ты? — переспросил он.

— Да, — заговорил Нерон робко и взволнованно. — Я попытался… Об Агамемноне…

— Трудная тема! — Ответственная задача! Если бы, быть может… но я даже не смею тебя об этом просить… я подумал только, что если бы ты мне ее прочел…

— Тебе бы это наскучило!

Сенека театральным жестом изобразил протест.

— Нет! — проговорил император, — я не могу тебе ее прочесть. Она длинная, очень длинная. Впрочем, я согласен, но при одном условии: обещай прервать меня, как только тебе наскучит!..

И Нерон тут же начал декламировать свою элегию на смерть Агамемнона.

— Понравилось? — порывисто спросил он, едва успев кончить.

— Чрезвычайно!

— Будь откровенен!

— Я откровенен, — ответил Сенека, нарочито взволнованным голосом. — Особенно хорошо начало!

— И у меня такое же чувство… Да, начало! Оно мне удалось! А конец?

— Тоже прекрасен! Какое великолепное сравнение: — «Ночь — подобна печали»…

— Да, — проговорил Нерон, —

и мне понравилось это уподобление!

Сенека украдкой потирал щеки, словно силясь стереть равнодушие, которое, как серая паутина, заволокло его лицо под влиянием растянутых, деревянных стихов Нерона.

Ему хотелось, чтобы щеки его запылали, дабы он мог лучше изобразить восторг. Он чувствовал, что должен что-то сказать.

— Отрадно, — проговорил он, — что уже первое произведение — так удачно.

— В самом деле?

— Да, очень!

— А не слишком ли оно длинно?

— Отнюдь нет! Читателя надо подготовить, соответственно настроить…

— Я ведь мог бы сократить его, — с притворной ученической готовностью предложил император.

Он это сказал с исключительной целью вызвать новые похвалы и тотчас, как лиса, насторожился.

— Каждая строка стихотворения не может быть образцовой, — проговорил учитель, — но вместе взятые они составляют нечто цельное и гармоничное.

— Значит, мне не следует ничего вычеркивать?

— Разве только из середины…

— Что именно?

— Быть может… — Сенека запнулся. — Он взял рукопись и с опытностью посвященного поэта сразу наткнулся на нужные строки: — Быть может, изъять вот это?

— Это?

— Впрочем, — сказал Сенека, — и этого жаль. Все построение было бы нарушено. Кроме того — строфы эти имеют такой чудесный ритм!

— Чудесный ритм!.. «Скорбный родитель» — шестистопный размер! «В подземном» — цезура в середине третьей стопы! — и император начал скандировать свое стихотворение: «Скорбный родитель, в подземном мраке…»

Он ничего больше не хотел слышать — только себя, свой голос, свои стихи. Он их еще раз прочел, с нарастающим чувством, со слезами на глазах, с обрывающимся дыханьем… Каждое слово он сопровождал широкими жестами и всю элегию окутал в облака собственных эмоций.

Он был исполнен своим произведением, как человек, сам того не зная, заполнен собой, туманом и чадом собственной крови, которые застилают его мозг и ослепляют его глаза.

Императора охватил страх за свои стихи: вдруг они перестанут нравиться Сенеке, или даже ему самому! Поэтому он читал более слабые места с особым подъемом и экспрессией, как будто их несовершенство было нарочитым поэтическим приемом.

Ему была знакома каждая буква текста, в котором он сконцентрировал все страдания мучительных долгих недель. Он уже должен был бы опротиветь ему, как давно не смененная рубашка, пропитанная потом и испарениями собственного тела.

Но Нерон, напротив того, пытался выявить все новые стороны своего произведения, дабы и у Сенеки вызвать то неожиданное чувство, которое изумляло его самого в период первых восторгов творчества.

Никогда прежде не ощущал он такого лихорадочного трепета, — он, венценосец, властелин мира!