Неспящие

Хьюстон Чарли

По бульвару ехало еще несколько машин, где за рулем сидели те, у кого надобность была достаточно велика, чтобы рискнуть, те, кто был слишком глуп, чтобы видеть настоящую опасность, либо достаточно смел, чтобы посмотреть ей в лицо, либо неспящие. У них не было причин для страха, и они бродили по тротуарам и ездили по мостовым. Если впередиидущая машина внезапно увеличивала скорость, делала резкие повороты или виляла между двумя полосами, это значило, что ей нужно дать пространство для маневра пошире.

Повернув южнее на Оксфорд, Парк подъехал к очередному блокпосту у Адмиральского въезда в Марина-Дель-Рей. Этот блокпост был укомплектован импровизированным

ополчением из яхтовладельцев и любителей парусного спорта, которым не удалось вывести из гавани свои суда, прежде чем ее наглухо закрыли военные моряки, чтобы не пускать в нее контрабандистов, поставлявших оружие НАХам.

Вооруженные охотничьими ружьями, из которых в передний раз стреляли по тарелочкам на палубах яхт, несколькими незаконно переделанными штурмовыми винтовками, якобы нужными для защиты от южноазиатских пиратов, хотя чаще из них палили во время пьяных барбекю в международных водах, двумя ракетницами и одним гарпуном, они велели Парку разворачиваться и проваливать к чертям.

Он показал им значок.

Они спросили, кого ему здесь надо.

Он велел им убраться с дороги и не вмешиваться в полицейские дела, а не то он свяжется с гвардейским блокпостом на Вашингтон-авеню и скажет им, что в гавани окопалась хорошо вооруженная группа повстанцев.

Его пропустили, и он выехал по Бали-Уэй на один из относительно недорогих пирсов, припарковался, дошел до конца четвертого дока, отыскал прогулочный катер Бини, стоявший у себя на слипе, и пробрался на борт, держа наготове «Вальтер-PPS».

Парк спускался по лестнице с палубы в каюту, яхта слегка покачивалась на волнах, он отклонился назад, чтобы нырнуть в люк, и вдруг кто-то схватил его левую щиколотку и стал тянуть ногу вниз. Выворачиваясь, он упал на бок, с грохотом ударившись о ступени бедром, локтем и плечом, чуть не выронил пистолет и, подхватывая его, скользнул пальцем на спусковую скобу.

Кто-то из-под лестницы замахал рукой.

— Какого черта! Какого черта!

Парк замер с поднятым оружием и ждал, пока появится Бини.

— Какого черта, Парк? Я же мог тебя убить, ты чего? Надо же было крикнуть, прежде чем подниматься на борт.

Парк опустил пистолет.

— Я подумал. Здесь кто-нибудь был?

Бини положил зубчатый нож, который держал в руке.

— Нет. Кто сюда полезет? Никто никуда не ходит. Кроме гвардейцев и… Ой, господи.

Парк проследил за взглядом Бини, который смотрел на висящий у него на шее значок.

— Господи, Парк.

Парк медленно поднялся, вытянул руку и ногу, потер бедро, определяя, нет ли перелома.

Он убрал пистолет в кобуру.

Бини упал на койку и опустил голову на руки.

— Черт, Парк. А я тебе столько наговорил. — Он поднял глаза. — То есть, ну, черт. Мы же были друзья.

Парк огляделся, нашел рюкзак Бини и протянул ему:

— Суй сюда все, без чего не можешь жить.

Они ехали прочь из гавани, любимый велосипед Бини лежал в багажнике вместе со шлемом, налокотниками и наколенниками, зажимами для штанин и галогенной лампой, вместе с одноместной палаткой и спальным мешком, прикрепленным к раме несколькими петлями эластичного шнура. Рюкзак располагался у Бини на коленях. Внутри находились его ноутбук, несколько дополнительных устройств, кучка флешек и карт, клубок зарядников, унция травы из Британской Колумбии, несколько чистых носков, велосипедные шорты и футболки, телефон, набор шелковых кальсон, толстый конверт с фотографиями его жены

и письмом от нее, которое она просила распечатать после ее смерти, но он так и не смог его прочитать.

Парк помог Бини собрать вещи, он открывал ящики и выкапывал их из-под куч грязного белья по его указаниям, пока Бини переодевался в туристические штаны с отстегивающимися штанинами, футболку «Теквик» и пару высоких ботинок для горного велосипеда. Парк узнал нераспечатанный голубой конверт с потрепанными краями не потому, что уже видел его раньше, но потому, что однажды вечером почти год назад Бини описал его Парку. В годовщину смерти жены, необычно трезвый, он рассказал Парку о письме, пока они стояли в очереди в «Рэндиз Донатс». Он сказал, что старался его потерять. Не глядя засовывал в дальний угол ящиков, находил через несколько месяцев, совал в карман и оставлял его там, бросая штаны в кучу грязного белья, а потом они выпадали из корзины вместо того, чтобы несколько недель спустя оказаться в стиральной машине. На яхте Парк заметил, как конверт выглядывает из-под стопки велосипедных журналов, вытащил его и, не спрашивая, сунул в конверт вместе с фотографиями.

В машине Бини аккуратно скрутил косяк и показал его Парку:

— Не возражаешь?

Парк покачал головой; Бини затянулся.

— Ты собирался меня арестовать?

Парк внимательно наблюдал за едущей впереди машиной. Она виляла зигзагом по двум полосам, как будто водитель хотел в последнюю секунду свернуть направо на Оушн-авеню, но потом дернулся обратно на среднюю полосу, оседлав прерывистую белую линию и перегородив обе ведущих на запад полосы.

Бини выдохнул дым в открытое окно.

— А если бы то, что случилось, не случилось, ты бы меня арестовал?

Парк переключился на четвертую, повернул «субару» в освободившееся место в неплотном потоке автомобилей, едущих на восток, и проехал мимо машины, украдкой взглянув на водителя с напряженной шеей, старика без рубашки, который завывал, как собака, под песню немецкой дет-метал-группы, грохотавшей у него в динамиках.

Он опять свернул на западную полосу.

— Да. Я бы тебя арестовал.

Бини посмотрел на косяк, зажатый между пальцами, и насупился.

— А теперь?

Парк подъехал к мостику через Большой канал, вода с обеих сторон пенилась густой накипью водорослей, прерываемых флотилиями пластиковых бутылок.

— Если я тебя арестую, то, по-моему, кто-то может тебя убить.

Бини поднес косяк к губам, но убрал, не затягиваясь, и выбросил из окна.

— В чем дело, Парк?

Парк подвел машину к обочине на Стронгз-Драйв.

Лагерь беженцев на Венис-Бич расползся с берега на Вашингтон-авеню. Палатки, сарайчики, шалаши из гофрированных листов растянулись вдоль песчаной полосы от парка на Хорайзон-авеню до точки сразу за Катамараном. Объединение бездомных, уже давно застолбивших себе место на этом участке набережной, жителей, эвакуированных из района каньонных пожаров, и беженцев из Инглвуда и Хоторна. Они бежали, пока не уперлись в океан. Те, кто пытался сбежать дальше на север, уперлись в ограду из рабицы и колючей проволоки на южном краю Санта-Моники, и им пришлось повернуть обратно. На юг никого не тянуло. На тот случай, если они обогнут гавань, морские пехотинцы патрулировали берег у подножия взлетных полос лос-анджелесского аэропорта. Если бы беженцам как-то удалось миновать обе эти опасности, их бы наверняка расстреляли из пулеметов частные охранники на шевроновском нефтеперегонном заводе «Эль Сегундо».