Несущие кони
Шрифт:
Бензин — для поджога. На нескольких бензоколонках купить одну-две канистры, по возможности на тех колонках, которые находятся на отдалении друг от друга.
Мимеограф и то, что к нему нужно.
Кисти, тушь.
Бинты, кровоостанавливающие средства, водка как успокаивающее средство.
Фляги для воды.
Карманные фонари.
…В целом это все. Мы это купим и спрячем у надежного человека, сразу же, как вернемся в Токио, подберем такого.
— Денег хватит?
— Да. К восьмидесяти пяти иенам, накопленным Иинумой, прибавили деньги остальных, всего вышло триста двадцать восемь иен. И еще, перед самым
— «Эти деньги я получил, продав лес у себя на родине. Жертвую их вам. Пожалуйста, воспользуйтесь ими. Сава».
— Сава?! — Исао, услышав имя, словно получил удар в грудь.
Сава опять показал себя с загадочной стороны: если он действительно жертвует эти деньги, то что это — денежный взнос вместо того, чтобы убивать Курахару, или щедрый прощальный подарок от того, кто решился на самостоятельный поступок, — все это было непонятно.
Но Исао нужно было быстро принять решение, поэтому он сказал:
— Это Сава из отцовской школы. Тайный единомышленник. Можно взять деньги.
Спасибо ему. Денег вполне достаточно. Боги нам помогают.
Сагара дурачась поднял ассигнации к очкам, копируя благодарный жест богам.
— Я объясню детали. Сначала определим день и час выступления. Время определяется собственно планом. Если подача электричества прекратится поздно ночью, это не будет иметь эффекта, поэтому нужно, чтобы это случилось до десяти часов вечера. Затем в пределах часа провести атаку на Японский банк. Теперь число…
В этот момент в памяти Исао ожила фигура Томоо Отагуро, простершегося перед алтарем в храме Сингай в ожидании волеизъявления богов. Тогда в разгар летнего дня он совершал в храме два гадания, вопрошал, дозволено ли — «Своей смертью на глазах нынешних властей изменить дурную систему правления» и «Во мраке, взмахнув мечом, убрать замешанных в грязных махинациях министров», и оба действия не были одобрены богами. Теперь Исао и его товарищи должны задать богам тот же вопрос, что был в последнем гадании Отагуро.
Пусть тогда стояло лето, а сейчас — осень, то было в Хиго, сегодня это происходит в Коею, тогда на дворе была эпоха Мэйдзи, нынче Сева, мечи, жаждавшие молодой крови, мечтали, чтобы ими размахивали в ночи. История, поведанная в маленькой брошюре, вдруг прорвала плотину повествования и выплеснулась на поле реальности. Дух, воспламененный прочитанным, не удовлетворился знанием, он разгорелся костром.
«Белая птица воспарит в небо, пережив оставленное в миру тело» — эти стихи Учителя Оэна отчетливо, будто слышанные вчера, вспыхнули в уме.
Никто не высказывался, все молчали, вглядываясь в лицо Исао. Исао же поднял глаза к небу над обрывом. Свечение беспорядочно раскиданных туч стало много слабее. Однако в глаза бросалось наличие некоторого подобия формы: казалось, облака причесали частым гребнем. Исао с нетерпением ждал, не покажутся ли там глаза бога.
Обрыв затушевали тени, заметной оставалась только белая пена волн на стремнине. Исао ощутил свою принадлежность к Союзу возмездия. В миг славы, который сохранится
…Никаких дат, никаких цифр… В сияния благородных небес не было ничего, что укрепило бы его застывшую в ожидании душу. Он не нуждался в словах, но не было и ощущений. Все молчало, словно разом оборвались струны.
Томоо Отагуро твердо знал, что молчание не означает, что боги отвернулись от них. Не было оно и безусловным запрещением.
Теперь Исао размышлял над смыслом молчания. Сейчас под горящими, направленными на него взглядами юношей, каждому из которых не было и двадцати, он, Исао, смотрел в небо над обрывом, стараясь уловить божественный отблеск. Обстановка сложилась, момент назрел. Что-то же должно явиться. Не одобряя и не запрещая, боги отказывались от решения, словно переняли нерешительность и колебания ожидающих здесь, на земле, небрежно отбрасывали его, как туфлю, скинутую с божественной ноги.
С ответом надо было торопиться. В душе у Исао будто захлопнулась крышка. Так закрывает свою раковину моллюск: он иногда выглядывает оттуда, но все равно постоянно защищает раковиной свою «чистую» плоть, отбеленную морскими течениями. Сознание неправоты, щекоча лапками, проскользнуло куда-то в уголок души. Как он, Исао, почувствовал, что нужно захлопнуть крышку, было непонятно, может быть, привычка вырабатывается после единственного раза. А повторишь такое несколько раз, и в конце концов это станет самой обыденной вещью.
Исао не собирался никого обманывать. Его товарищи не поверят тому, что боги безмолвствуют. Он должен срочно дать им что-то, как птица дает корм птенцам.
— Третьего декабря в десять часов вечера. Так говорят боги. Так и решим. У нас еще больше месяца — сможем как следует подготовиться. Теперь дальше, Сагара, ты забыл важную вещь. Это священная, чистая война. Битва за идеи, чистые, как цветок белой лилии, и чтобы потомки могли назвать ее «Войной белой лилии», раздай всем по цветку из тех лилий, которые дала госпожа Кито, я хочу, чтобы перед битвой каждый обязательно спрятал на груди цветок лилии. Тогда нас будет защищать мятежный дух из храма Саи…Кто-нибудь возражает против даты — третьего декабря, это пятница? Скажите сейчас. Может быть, у кого-то есть личные обстоятельства?
— Какие могут быть личные обстоятельства у того, кто решился на смерть? — громко сказал кто-то, и все рассмеялись.
— Тогда перейдем к конкретным пунктам. Охаси, Сэрикава, доложите всем результаты изучения подстанции в Мэдзиро и план ее взрыва, — приказал Исао. Охаси и Сэрикава немного поспорили между собой, решая, кто же из них будет говорить, но в конце концов начал говорить хорошо владеющий речью Охаси.
Сэрикава, когда говорил с Исао, тянулся как новобранец, выпячивал грудь, но, волнуясь, начинал заикаться, поэтому его было трудно слушать. Порученное ему дело он выполнял добросовестно, и не было случая, чтобы он забыл то, что ему было приказано выполнить. Когда он говорил о вещах, которые его волновали, в голосе будто звенели слезы. Докладывать он был не мастер, не мог логично выстраивать факты, поэтому его заменил сообразительный, с хорошей речью Охаси. Его сообщение Сэрикава слушал, сопровождая энергичным кивком каждое слово.