Несущие кони

Мисима Юкио

Эта присущая только ей белизна кожи, напомнившая в разгар лета о прохладе льда, ее лицо в рамке скрывающих уши черных как смоль волос и ворота кимоно, безмятежное, будто весенний пейзаж. Под влажно блестящими, живыми глазами легли едва заметные сумеречные тени. Шнур, державший пояс, был схвачен нефритовой пряжкой — темно-зеленой рыбкой. Зеленый блеск камня придавал строгость довольно свободной одежде. За невозмутимостью скрывалось напряженное изящество, по бесстрастному лицу невозможно было понять, опечалена она или насмешливо улыбается.

Макико, не взглянув в сторону Исао, прошла на место свидетеля. Теперь Исао видел только ее, скорее чужую линию спины и круглый узел пояса.

Председатель, согласно правилам, зачитал ей слова клятвы: «Клянусь говорить правду, и только правду», Макико твердой рукой подписала переданный ей текст, потом, достав из рукава кимоно футлярчик, с силой прижала к бумаге тонкую печать из слоновой кости, потерявшуюся в ее изящных пальцах. Хонда со стороны заметил ярко-красный оттиск, кровью мелькнувший в ее руках.

На столе перед Хондой лежал дневник Макико, который она разрешила предать огласке. Хонда привлекал его в качестве письменного свидетельства. Он просил разрешения представить Макико суду в качестве свидетеля, но не мог предугадать, как поведет

себя легко согласившийся на это председатель суда.

…

П р е д с е д а т е л ь. Откуда вы знаете подсудимого?

М а к и к о. Мой отец близко знаком с отцом Исао, к тому же отец любит молодежь, и Исао часто бывал у нас в гостях, мы относились к нему как к родственнику.

П р е д с е д а т е л ь. Когда и где вы в последний раз

видели обвиняемого?

М а к и к о. Вечером 29 ноября прошлого года. Он приходил к нам домой.

П р е д с е д а т е л ь. В представленном вами дневнике нет ошибки?

М а к и к о. Нет, ваша честь.

П р е д с е д а т е л ь…Теперь пусть задает вопросы

защита.

Х о н д а. Спасибо. Скажите, это дневник, который вы вели в прошлом году?

М а к и к о. Да.

Х о н д а. Вы, можно сказать, ведете его в свободной форме, в течение долгих лет поверяете ему свои мысли и чувства?

М а к и к о. Да, именно так. Я время от времени записываю туда стихи…

Х о н д а. Вы всегда делали так: не с новой страницы, а только пропустив строку, переходили к событиям следующего дня?

М а к и к о. Да. Несколько лет назад я стала писать помногу, поэтому если начинать каждый раз с новой страницы, то даже при свободной форме осенью уже не останется страниц, поэтому я стала писать таким образом.

Х о н д а. Итак, вы можете засвидетельствовать, что запись 29 ноября прошлого года, строго говоря, 29 ноября 7-го года Сёвы [76] была сделана вечером того дня, а не дописана позже?

М а к и к о. Да. Я веду дневник каждый день. И в тот день перед сном я писала в нем.

Х о н д а. Я зачитаю из записи, относящейся к 29 ноября 7-го года Сёвы только ту часть, которая имеет отношение к моему подзащитному.

«…Вечером в восемь часов неожиданно зашел Исао. Мы с ним какое-то время не виделись, но почему-то в тот вечер его лицо стояло у меня перед глазами, может быть, я вышла в прихожую еще до того, как он позвонил в дверь, потому что мной двигало какое-то странное предчувствие. Он, как обычно, был в ученической форме, обут в гэта, но, взглянув в его лицо, я почувствовала что-то необычное. Лицо жесткое, ведет себя как чужой. Он все старался вручить мне бочонок, который держал в руках: „Это мать просила передать. Устрицы пришли из Хиросимы, решили поделиться с вами”. В полумраке прихожей вода в бочонке словно причмокивала.

Исао нервно отказывался зайти, ссылаясь на занятия, но по лицу было видно, что он говорит неправду. Это было так на него непохоже. Я никак не могла его удержать, поэтому, приняв устриц, поднялась в комнату сказать об этом отцу, тот великодушно сказал: „Скажи, я велю ему зайти”.

Я быстро вернулась в прихожую. Исао уже выбежал. Я бросилась за ним на улицу. Мне обязательно нужно было выяснить, в чем дело.

Он, должно быть, чувствовал, что я иду за ним, но не оборачивался и не замедлял шаг.

Так мы дошли до парка Хакусан, там я его окликнула: „На что ты сердишься?”, и он наконец остановился. Обернулся со смущенной улыбкой. Потом мы разговаривали, сидя на скамейке парка под холодным ночным ветром.

Я спросила: „Что с вашим движением?” Ведь прежде они с друзьями у нас дома часто спорили, и все соглашались: „Нельзя, чтобы в Японии все оставалось по-прежнему", я же иногда угощала их где-нибудь мясом, слышала эти разговоры. Я думала, что он перестал бывать у нас, потому что поглощен своей деятельностью.

На это он с хмурым видом ответил: „Вообще-то я и приходил поговорить об этом, но увидел вас, и мне стало стыдно — я все только говорю-говорю, бежать от стыда захотелось, вот я и ушел”, но понемногу, с трудом стал рассказывать.

Я узнала следующее. Движение как-то незаметно для Исао приобрело экстремистский характер; на самом деле все было больше на словах — каждый старался скрыть собственный страх и понять, насколько отважны другие, но некоторые, испугавшись подобных разговоров, стали выходить из группы, оставшиеся же — теперь их было немного — стали еще более радикалами: мужества перейти к действиям становилось все меньше, зато строились фантастические планы кровопролития, и это становилось неуправляемым. Никто не хотел обнаружить слабость, поэтому звучали такие речи, что услышь их человек со стороны, он буквально окаменел бы от ужаса, но действовать-то все расхотели. Храбрости отказаться от собственных планов ни у кого не было — каждый боялся прослыть трусом. Если ничего не предпринять, то очень возможно, что движение, став неуправляемым, неизбежно перерастет в полную анархию. Исао — лидер, но у него уже пропало желание действовать. Может быть, существует какой-нибудь подходящий способ отступить. Сегодня вечером он приходил, чтобы посоветоваться со мной об этом.

Я всячески уговаривала его отказаться от их планов, говорила, что именно в таких решениях проявляется настоящее мужество: пусть даже товарищи на время от него отшатнутся, обязательно придет час, когда они его поймут, я пыталась убедить в том, что есть много других способов послужить отечеству. Я предложила попытаться убедить его друзей со своей, женской точки зрения. Однако Исао ответил, что это, наоборот, внесет еще больше смятения в их ряды, и я, подумав, с ним согласилась.

Мы дошли до храма Хакусан, вместе помолились; расставаясь со мной, Исао звонко рассмеялся: „Спасибо, мне стало лучше. Я решил. В ближайшее время при случае скажу всем, что отказываюсь от наших планов". Я немного успокоилась, но где-то в глубине души осела тревога.

Я записала все это, и теперь никак не могу уснуть. Если такое происходит с лучшими из молодых, на которых отец возлагает такие надежды, то, говоря высокими словами, это огромная потеря для Японии. Сегодня у меня болит душа, даже стихи не слагаются». Все, я закончил. Ведь это вы писали?

М а к и к о. Да. Это написано мною.

Х о н д а. Здесь нет ничего, что указывало бы на поздние добавления или исправления?

М а к и к о. Вы же видите, там ничего такого нет.

П р е д с е д а т е л ь. Таким образом, по-вашему, ныне обвиняемый Иинума в тот вечер окончательно отказался от преступных замыслов.

М а к и к о. Да, именно

так.

П р е д с е д а т е л ь. Иинума называл вам дату предполагаемых событий?

М а к и к о. Нет, не называл.

П р е д с е д а т е л ь. А вы не считаете, что он умышленно скрывал это?

М а к и к о. Он заявил вполне определенно, что смирился с тем, что у него ничего не выйдет, поэтому ему, наверное, не хотелось упоминать о том, что, мол, и день был назначен. Он очень честный и знает, что не сумеет мне солгать.

П р е д с е д а т е л ь. Вы так близко знаете обвиняемого?

М а к и к о. Он для меня как младший брат.

П р е д с е д а т е л ь. Если вы знаете его так близко и, как писали в дневнике, все-таки продолжали испытывать тревогу, не испытывали ли вы желания как-то незаметно подтолкнуть обвиняемого к тому, чтобы он отказался от своих планов?

М а к и к о. Я считала, что если как женщина вмешаюсь не в свое дело, это повредит, я только молилась за них.

П р е д с е д а т е л ь. Вы рассказывали о том вечере отцу или кому-то еще?

М а к и к о. Нет.

П р е д с е д а т е л ь. Разве не естественно было бы рассказать отцу о таком важном, кардинально менявшем ситуацию разговоре?

М а к и к о. Отец меня тогда ни о чем не спросил, а я подумала: отец — человек военный, он всегда так серьезно относился к юношескому энтузиазму, мой же рассказ его огорчит — его любимец Исао, изменив своим намерениям, обманул тем самым его ожидания. Поэтому я решила: сейчас ничего не скажу, когда-нибудь он сам узнает.

П р е д с е д а т е л ь. Имеет ли обвинение вопросы к свидетельнице Кито?

П р о к у р о р. Нет.

П р е д с е д а т е л ь. В таком случае свидетель может покинуть суд. Благодарю вас.

76

1932 год.

Макико, поклонившись, повернулась спиной, на которой был вывязан круглый белый узел, и вышла из зала, так и не обернувшись в сторону подсудимых.

…Исао сжал кулаки. Горячий пот жег ладони.

Макико лжесвидетельствовала! С самым дерзким видом давала ложные показания! Невзирая на опасность: ведь откройся лжесвидетельство, ее не просто обвинят в даче ложных показаний, может дойти и до соучастия в преступлении, а она утверждала такое, про что Исао знал точно, что это неправда.

Вероятно, Хонда был не в курсе, когда просил привлечь ее з качестве свидетеля. Ведь не мог же он сговориться с Микако и пойти на должностное преступление. Или Хонда вообще верил тому, что было написано в дневнике?!

Исао казалось, что тело потеряло опору. Чтобы Макико не обвинили во лжесвидетельстве, он должен принести в жертву самое для него важное — «чистоту».

И все-таки, если Макико действительно в тот вечер писала в своем дневнике (это само по себе не вызывало сомнений), почему же сразу после того невыразимо прекрасного, трагического прощания она изобразила его столь постыдным? Может, это было сделано с умыслом? Какое-то непонятное самоунижение? Да нет, вряд ли. Без сомнения, мудрая Макико сразу после прощания уже предвидела сегодняшний день и готовилась во всеоружии встретить тот момент, когда выступит свидетелем. Зачем? Нет никаких сомнений — только затем, чтобы спасти его!

Исао вернулся к мучившим его мыслям: ясно, что Макико не доносила, — вряд ли суд стал вызывать того, кто дал прямые доказательства дела, свидетелем с такими косвенными фактами. Если допустить на секунду, что дело было возбуждено по ее доносу, то ее лжесвидетельство, в котором фактически отрицается основа для обвинения, противоречит доносу. Неприятные, вызывавшие учащенное сердцебиение сцены, возникавшие в воображении Исао… теперь он мог выбросить ту из них, где предательницей была Макико, — это сразу успокоило.

И побудила ее к этому любовь, только любовь, из-за которой она рисковала всем на глазах публики. Какой же была эта любовь, если из-за нее она не постыдилась запятнать самое для Исао дорогое. Еще более мучительным оказалось то, что Исао был просто обязан ответить на эту любовь. Ему нельзя представить ее лжесвидетельницей. С другой стороны, во всем мире один Исао знает правду о той ночи, один он может заявить, что свидетель лжет. И Макико это знает! Именно потому она и лгала. Расставила ему ловушку, и теперь он, Исао, корчась в муках совести, будет спасать Макико, а тем самым себя. Мало того, Макико знала, что Исао обязательно так поступит!

…Исао чувствовал себя опутанным веревками, которые глубоко врезались в тело.

А как восприняли товарищи, сидящие рядом с ним на скамье подсудимых, ложь Макико? Исао был уверен, что они поверили ей. Ведь невозможно представить себе, чтобы показания, которые официально даются в суде, были с начала до конца выдумкой.

Пока Макико давала показания, стояло глубокое молчание, но Исао чувствовал, как сидящие рядом реагируют на них всем телом, ему слышались рев, удары копытами в дощатые стены, в нос бил тяжелый запах тоски и бессильной ярости, исходивший от привязанных в стойле животных. Кто-то из сидевших с ним на одной скамье тер каблуком о ножку стула, и даже в этом едва различимом звуке Исао слышалось осуждение. Мучившая Исао в тюрьме тревога по поводу предательства была изматывающим, бесцельным занятием, похожим на поиски иголки в кромешной тьме, теперь это чувство сменило хозяина — сердце каждого мгновенно отравил черный яд подозрений. По белоснежной поверхности фарфоровой вазы — его чистоте — с шумом разбежались трещины.

«Пусть меня презирают. Пусть смотрят свысока. Это я еще выдержу. Чего я никогда не смогу вынести, так это подозрений, которые напрашиваются после показаний Макико: не был ли тот неожиданный арест вызван моим предательством».

Есть только один путь рассеять эти невыносимые подозрения, и только один человек в состоянии сделать это. Он, Исао, должен встать и разоблачить лжесвидетельство.

Хонда же… Хонда, конечно, не верил, что все было так, как описано в дневнике, и не был убежден, что судьи примут изложенное в нем как доказательства. Единственное, в чем Хонда был уверен, так это в том, что Исао не допустит обвинения Макико в лжесвидетельстве. Ведь Исао должен был понимать, что Макико страстно желала его спасти.

Он желал этой борьбы между обвиняемым и свидетельницей. Хотел, чтобы запертую темницу чистых, прозрачных стремлений озарил алый закат сильных венских чувств. Заставить их сражаться каждого своим оружием так, чтобы им оставалось только отрицать мир друг друга. Исао, проживший на свете двадцать лет, просто не мог себе вообразить, не мог представить такую борьбу, и должен теперь обязательно познать ее как одно из «требований жизни».

Он слишком уверовал в свой мир. Это надо было разрушить. Потому что эта опасная уверенность угрожала его жизни.