Нет мне ответа...
Шрифт:
Кланяюсь. Виктор Астафьев
1985 год
12 января 1985 г.
(М. и О. Сбитневым)
Дорогие Майя! Юра!
Книгу и вёрстку получили. И письма получили. Спасибо! Простите нас за чёрствость или невнимание, уже сказывается изношенность, уже прижимают года, и раздраженность по любому, чаще всего пустячному, поводу тоже даёт себя знать.
Сейчас у нас завал. Жили-то мы на 35 метрах, и мне приходилось шляться, по чужим углам спать, когда приезжали дети и внуки, да и книги, бумаги начали выдавливать из помещения. А тут «подарочек»
Юра Бондарев шумнул на здешние власти, и они добавили мне соседнюю двухкомнатную квартиру. Ремонт, реконструкция, приобретение мебели, гвоздей, красок — всё это проблемы. И какие! Художественные и гражданские туго решаются, а эти уж становятся непреодолимыми на старости лет.
Но зато теперь устроимся так, что можно будет жить и работать по-человечески, не мучить гостиницы и телефоны, когда приезжают знакомые и друзья, — спать и срать есть где.
Юра! Я, когда прочту вёрстку, напишу тебе побольше, а пока завал. Я тут ещё с кином связался, старый дурак.
Напоминаю тебе о моих «подшефных», в Союз которых принимать. Комиссия, я слышал, приёмная, будет заседать 24 января, и может совпасть так, что пойдёт двое моих (я теперь редко даю рекомендации, тут просто совпадение), и если в Вологде Балакшина Роберта принимали дружески, празднично, как и следует тому быть, и приняли единогласно, то Олега Пашенко в Красноярске самоупоённые фашиствующие графоманы-молодчики едва не зарезали. Парень очень талантливый и, конечно, дерзкий, а графоманы говорят: «Напринимаешь таких вот, нас издавать перестанут». И перестанут, и правильно сделают, ведь они писать так и не захотели научиться, потратили время и силы свои на интриги местного масштаба, на пробивание сырых рукописей.
Словом, всё ты это знаешь. Я тебя очень прошу: поприсутствуй на приёмной комиссии, попроси всех отнестись к ребятам повнимательней. Ведь в Дагестане 300 с лишним членов, в Грузии и того больше. Только что воинствующие графоманы зарезали талантливейшего парня Володю Курносенко, хирурга, парня образованного, дерзкого, честного. Так Россия успешно борется со своими талантами, и вот результат: на Урале за двадцать лет ни одного таланта яркого. Было появился росток в Оренбурге — Ваня Уханов и Петя Краснов, так графоманы матёрые, злые с помощью местных властей выжили обоих с родной земли, оба мыкаются в перенаселённой Москве, а в них нужд на Урале...
Дела эти очень серьёзные, они должны беспокоить русских писателей, если у них ещё хоть чуть-чуть болит сердце о России и её культуре, — ведь одряхлела наша организация, и на такую пространную страну, как Сибирь, по большому счёту, два писателя, да и те уж на исходе сил, и здоровья у обоих уже мало.
Помогайте, братцы! Не мне, не Распутину — мы уж давно на ногах, и жить, и постоять за себя умеем. Молодым и талантливым помогайте — того же Володю Курносенко в назидание новосибирским воинственным графоманам надо бы принять в Союз помимо них, прямо в Москве. Надо, я приеду на приёмное заседание, хоть и со временем у меня и со здоровьем не очень хорошо.
Обнимаю. Виктор
24 января 1985 г.
(В.Я.Курбатову)
Дорогой
Давно уж не писал тебе. Получил уж, кажется, писем пять твоих. Завертело! Перед Новым годом ездил в Японию, а потом расширение и реконструкция квартиры, не закончено это дело и до сих пор, да ещё, как всегда в середине дела, навалились «важные дела», да такие, что папку с черновиками рассказов не дают открыть, и в башке совеем догнивает рассказ. Вот хоть до писем добрался, и то дело.
О деле. Я заходил в «Сов. Россию» и говорил про Конецкого. Урки, давно окопавшиеся на проезде Сапунова, начали говорить, что видели где-то в другом издательстве заявку на книжку о Конецком, и вообще отнеслись к этой кандидатуре и теме без всякого энтузиазма. Остаётся «Современник», но там мне самому надо быть и говорить, там те люди, которых я ещё могу в чём-то и чем-то убеждать. Мы с Солнцевым заканчиваем работу над антологией одного стихотворения, в конце февраля надеюсь её повезти в Москву, вот тогда и поговорю.
«Оженил» я тебя совсем по другому поводу и делу. Получал авторский экземпляр однотомника в «Художественной литературе», и меня прижали к стене две дамочки из тех, что любят литературу и служат ей честно (всё реже, но ещё встречаются такие), и убедили написать предисловие к девятитомному собранию сочинений Мельникова-Печерского. Я сразу вспомнил, что ты с бородой, стрижен под горшок, и подумал, что тебе не чужд этот автор, и согласился, выговорив условие, что будем писать двое, а это значит — писать будешь ты, а я «консультировать». Работу надо будет сдать осенью этого года или в начале 86-го. Мне до той поры надо прочесть хотя бы «Письма о раскольниках». Главная моя забота, чтоб ты заработал хоть какие-то деньги. В «Худ. лите», кажется, хорошо платят за вступительные статьи. Вот пришлют договор — увидим.
Тебе надо как-то приехать ко мне. Есть тут у нас теперь «камара-одиночка», как называл сии заведения мой разлюбезный папуля, с книгами, папками, где пахнет книжным тленом и клеем. Можешь в ней запираться хоть на неделю, никто и не заметит, даже если помрёшь. Тогда и о делах поговорим, хотя дела кругом, прямо сказать... но заработок на дорогу какой-нибудь изобретём тебе.
Кланяюсь, обнимаю. Виктор Петрович
1985 г.
(Г.Ф.Шаповалову)
Дорогой Жора! Вроде весна наступает и у нас, правда, не очень торопится, ночами холодно, однако длинная и холодная зима, кажется, позади. Я, правда, маленько её, зиму, сократил — ездил в декабре в Японию, там было плюс 5-15. Для меня это в самый раз, а япошки говорят: «Холодно».
Поездка была интересная, хотя и пришлось мне много поработать: выступал, встречался с писателями и студентами, побывал во многих городах, в Хиросиме — тоже. Вблизи увидел последствия атомной бомбардировки и ясно представил себе, что ждёт людей, если случится ядерная война. Лучше до этого и не доживать: война, на которой мы с тобой были, — игрушка по сравнению с ужасами войны будущей.
После поездки сидел дома, много работал. Не знаю только зачем. Просят, умоляют написать о войне, напишешь — не проходит в печать: всем нужна война красивая и героическая, а та, на которой мы были, с грязью, вшами, подлецами-комиссарами вроде начальника политотдела нашей дивизии — такая война никому не нужна, а врать о войне я не могу, ибо чем больше врёшь о войне прошлой, тем ближе становится война будущая.