Нет мне ответа...
Шрифт:
26 июля 1994 г.
Овсянка
(Н.Гашеву)
Дорогой Николай!
Опоздал ты со своим письмом. Солженицын сразу же по прибытии в Красноярск приехал ко мне в Овсянку, мы проговорили с ним часа три без свидетелей, и я кое-что успел ему показать в деревне, сводил и на кладбище, и в библиотеку, и на Енисей, а назавтра умчался в Игарку, на юбилей города. Жалкий юбилей, жалкий сделался город, когда-то гордость советского строя, но все эти «гордости» быстро сжались, растащились и умирают совсем без гордости, принося много горя жителям
Тем временем подошла пора сдачи романа в «Новом мире», и я поскорее спешу с рукописью в Москву, ибо есть у меня вариант более совершенный. Суета суёт, как говорил покойный Папанов.
Сегодня у меня был человек, вернувшийся с Урала, аж из самого Чусового, и сказал, что у вас холодное лето, а у нас только отпустила жара, все южные районы выгорели от засухи. Вот так вот и идёт жизнь, где холодно, где жарко, но везде как-то неустойчиво.
Прости, Коля, что пишу бегло, работаю, надо успеть ещё раз строго пройтись по рукописи — ответственность уж очень большая, я стал бояться представать перед читающей публикой, ровно нагишом стою с толстым пузом, кривыми ногами и шрамами на теле...
За газету, за письмо и за внимание спасибо. Обнимаю тебя. Виктор Петрович
3 августа 1994 г.
Овсянка
(В.Я.Курбатову)
Дорогой Валентин!
Я в курсе, что Марья Семёнова писала тебе. Что-то вы, чусовляне подзаболели нотационной болезнью. Маня уж не может и часу прожить, чтоб не сделать мне или Польке замечание или дать руководящее указание, задача её усложнилась в связи с тем, что третий член семьи находится в армии и ему там ценных указаний дают предостаточно.
Самое худое наследство большевизма — это вот желание всех чему-то научить, указать правильный путь, совершенно при этом забывая, что указующий и воспитующий невольно себя ставит выше всех, принимает позу пророка и вещуна. Я уже не раз говорил тебе, что по причине отвращения к большевистским нравоучениям с раздражением воспринимаю и все Христовы поучения, которые тоже были придуманы людьми, много о себе понимающими, естественно, что в конце концов надоели мне и твои нравоучения, особливо когда они писаны не для меня, а по поводу меня в газетках и журнале, пусть и "Москве".
Но сейчас мне совсем недосуг рассуждать на эту тему. Болея, я бился со второй книгой, забросил для ознакомления один вариант в «Новый мир», сам решил отдохнуть после бурного юбилея, ан не тут-то было! Открыл как то рукопись что-то поправить, и понесло меня, а тут юбилеи — Игарки, Енисейска, какие-то события, как-то: приезд Солженицына ко мне, в Овсянку, приезд Ельцина в Красноярск, но я не прекратил работать и вот узнаю -«Новый мир» начал сдачу романа, и десятый номер ушёл в печать. Так я решил хоть одиннадцатый и двенадцатый догнать и поучаствовать, предложить текст более совершенный и избежать тех нелепостей и недоразумений, что произошли с первой книгой — там ведь нет половины двенадцатой главы, не говоря уже о мелочах.
Билет у меня на столе и хоть дорого, хоть накладно, 8-го лечу в Москву. Свалю гору с плеч — отдохну, постараюсь до зимы за стол вплотную не садиться. Усталость такая, что аж шатает. Третью книгу раньше зимы не возьмусь делать,
В остальном всё более или менее. Лето в нашей местности снова хорошее, урожайное, хотя юг края и Хакасия выгорели от засухи. Марья Семёновна здоровьем ещё больше сдала, бывает здесь редко, народ меня одолевает, но терплю, деревья в огороде сделались большие, кедры пышные, так что ниоткуда меня уже не видать, одиночество никакое меня не мучает, даже наоборот радуюсь, когда удаётся побыть с самим собой. От народа и рад бы оторваться, да передохнуть не удаётся. А народ становится всё хуже и подлей особенно наш, полусельский-полугородской, — межедомок ему имя.
У президента мы выпросили полтора миллиарда на культуру, и теперь хочешь не хочешь, приходится молить Бога, чтоб его не свалили коммунисты до той поры, пока он эти деньги нам не выдаст.
С Солженицыным проговорили около трех часов «без свидетелей», это была беседа полноправная, с полуслова понимали друг друга, разночтений не было — великий муж Александр Исаевич, великий! С ним общаться нелегко. ответственно, но интересно и, надеюсь, взаимообогащающе.
Лето перевалило за середину, у нас много огурцов, ягод, появились грибы, в лесу колоссальный урожай ореха — держись, кедр.
Меж делами взял я подшивку «Литературной России» и прочитал про съезд. Экий всё же товарищ Бондарев-то! Ну, Костя Воробьёв не нам чета, он о нём ещё молодом матерно отзывался. Да и другие тоже ничего. С удивлением узнал, что они меня всё ещё числят в своём Союзе, сделали вид, что про заявление моё о выходе забыли, и получается, что я состою в одном Союзе с Прохановым, Бушиным, Бондаренко, Бондаревым, Ивановым и прочая, а я с ними рядом и в сортире-то в одном не сяду. Боюсь, что и Валерий Николаевич (Ганичев) не наладит жизнь российских писателей — остарел народ, саморазрушился, не пишет и не поёт, скорее богадельню надо открывать, а не Союз, это заведение полезней и нужнее сейчас.
Ну, да время и Бог, глядишь, всё исправят. И порядок наведут во всех рядах, в том числе и писательских.
Будь здоров! Недавно был тут у меня учёный-китаевед, который съездил на Урал, в том числе и в Чусовой, привёз горькую весть, что Леонарда согнали с должности и «Огонёк» осиротел, а Витя Шмыров организует музей на месте политических лагерей в Кучино.
Так вот и живём, если не бурно, то разнообразно хотя бы.
Кланяюсь. Виктор Петрович
21 августа 1994 г.
Овсянка
(В.Я.Курбатову)
Дорогой Валентин!
Пришло твоё письмо, уже второе, и «Вечерний Красноярск» привезён, где сокращённо дана наша беседа. Я уж боюсь читать всякие беседы о себе и эту газету опасливо развернул. Вроде бы ничего, большой отсебятины нету. А то ведь вот уж и в кандидаты в депутаты чуть не попал. Заезжал в гости М. Н. Полторанин, попросил поддержать блок Рыбкина на выборах, а так как ничего приличнее я в той шатии не вижу, то и согласился поддержать словом и пером Рыбкина, а газетиры сразу за узду и ну поскакали на просторы блудословия, им привычного. Ведь и телефон знают, и ломятся в дом, когда не надо, а тут и позвонить, уточнить им в тягость, знай, блуди, лепи слова на бумаге, повод приспел.