Нет мне ответа...
Шрифт:
Толковать на эту тему, в общем-то, не хочется, да и бесполезно. Но чтоб Вы, когда Вам вздумается ещё кого-то «ущучить», «пригвоздить», а, судя по тому, что у Вас уже имеется и почтовый штамп (у меня вот нету, а надо бы для экономии времени обзавестись, но всё недосуг), Вы шибко много пишите и обличаете, я поделюсь своим наблюдением, и не только своим всё о той же «правде» и достоверности, как Вы её понимаете и как понимаю её я — авось маленько образумит это Вас и укротит самомнение Ваше.
Десятки тысяч полотен в мире написано с распятым Христом, и только в ранних полотнах правильно написан крест, то есть гэобразно,
Вот Вы всуе, опять же для обличения, упомянули имя Толстого, видимо, не зная, как его молотили по поводу «Войны и мира», но особенно из-за «Анны Карениной», а после отлучения от церкви Ваши патриотически настроенные предшественники требовали у царя сослать крамольника в Сибирь. Но царь был не чета Вашему любимому Сталину, вырубившему под корень русскую культуру, царь урезонил крови гения жаждущих начальников: «Я не могу и не хочу делать из графа Толстого мученика». Он не мог и не хотел. Вы же, люди передовой морали, с искажённым самосознанием, обуянные жаждой мести, готовы менять взводных на политрука и ради того, чтобы потрясти медалями в День Победы, подчистую снести население страны. Вы, в общем-то, и не готовы читать гуманиста Толстого и тем более — русского гения Достоевского, который из-за одной слезинки ребёнка не приемлет никакой революции.
Степень нашего одичания столь велика и губительна, что говорить о правомерности того или иного суждения уже и не приходится, и я, говоря «нашего одичания», имею в виду не только своё и соседа моего пьяницы и разгильдяя, но и Ваше тоже. Я свое «одичание» сознавал и сознаю постоянно и стыжусь его. Вам и этого не дано. И тут уж не знаешь: завидовать Вам и Вам подобным или нет. Вы так здорово и правильно прожили жизнь (живя семьдесят лет в бардаке, остались целками, как ехидно заметил один современный поэт), что и каяться-то Вам не в чем. Иисусу Христу было в чём покаяться, а владимирскому обывателю Куликовскому не в чем! Один отставной полковник — графоман, осаждавший редакции, написал в своё время бессмертный стих. Дарю Вам его на прощанье, потому как он наиболее других произведений соответствует Вашей бодрой морали и нравственным критериям:
Наша родина прекрасна
И цветёт, как маков цвет,
Акромя явлений счастья.
Никаких явлений нет!
(написано в 60-х годах нашего столетия).
Ну, а если всерьёз, то запомните слова поэта Виктора Авдеева, бывшего пулемётчика, умершего от ран ещё в сороковые годы: «Победой не окуплены потери. Победой лишь оправданы они». Почаще их вспоминайте, когда упоения от победных маршей и блудословия победного Вас снова посетят. Не знаю, сколь раз ранены Вы, а я трижды, и заключительная книга романа будет называться «Болят старые раны». У Вас, если верить Вашему
Прозреть не желаю, бесполезно — уже не успеете, да и мучительно прозревать у нас, а здоровьишка, хоть относительного, пожелаю, хотя бы для того, чтоб подумать ещё и вокруг ясным взглядом посмотреть.
Кланяюсь. В. Астафьев
Р. S. Если Вам потребуются отрицательные отзывы на мой роман, кроме нижегородской газеты могу назвать и «Труд» — генерал Беликов, бывший нач. политотдела дивизии — тоже бравый вояка и большой страдалец войны... И ещё: в № 4 за 1995 г. журнала «Знамя» напечатана моя новая повесть, оттуда Вы узнаете, что артиллерия, даже тяжёлая, была и на автотяге, как и вся наша дивизионная.
11 сентября 1995 г.
(А.Ф.Гремицкой)
Дорогая Ася!
Взобрался я снова в больницу с тяжелейшим воспалением лёгких (в баньку сходил!) и сразу же собирался надиктовать письмо Мане, ибо сам ни писать, ни дышать. А Маня поехала в Овсянку, поскольку я в панике всё бросил вплоть до ручки и адресного блокнота, да на обратном пути угодила в автоаварию, и поломало ей «рабочую» левую руку. Были вместе с нею в машине Поля с подружкой, но они отделались испугом.
Сейчас Маня кукует дома, а я лечусь, верчусь и не скоро отсюда выйду.
Я чего пишу-то? Был у меня тут Полторанин с группой телевизионщиков, снимали они нашу с ним беседу, долго снимали, намучили вдосталь, а деваться-то некуда, построили в деревне прекрасную библиотеку, ты сама видела, дали ей самостоятельный статус, а содержать-то её некому, денег никто не даёт. Вот я под будущие деньги и работал. (Была у меня знакомая в Москве во время учёбы на курсах, та говорила: маляр пришёл — подставляй; поэт пришёл, стишки принёс — опять подставляй, ну и т. д.) Вот и мне, страдая за опчество и в пользу бедных, приходится подставляться. Дали деньги библиотеке, говорят, серьёзные.
Полторанин был у меня и во второй раз и пообещал выхлопотать — вставить мое собрание сочинений в какую-то экономическую программу. Сказал, что, прежде чем это всё произойдёт, сюда, в Красноярск, приедет Лапин с представителем издательства «Дом», и назвал представителем тебя. А тут на съёмках оказался директор нашего полиграфического комбината «Офсет», только что очень хорошо отпечатавший для российских школьников 25 учебников на новом немецком оборудовании. Он сказал: «Никакой Твери! И тем более Финляндии. Это дорого и канительно. Я напечатаю собрание и быстрей, и дешевле».
Вот такие вот дела. Если что зашевелится, имей в виду и потихоньку готовься к поездке. Я же всё лето ни хрена не делал, копил силы. В начале октября должен был поехать в Индию, и вот всё накрылось, поехал в больницу с воспалением лёгких — это надолго. Но что же делать? Усмиряет М. С. — она и одной рукой за всё хватается. Соседка сказала, что и вторую руку ей к туловищу привяжет, если она будет так себя вести.
Более писать мне не о чем, да и бумаги нет. С трудом выхожу из душевной депрессии, в которую попал по причине лекарств и бед, на нас свалившихся.