Нет мне ответа...
Шрифт:
Слышал я, что был ты у святых мощей, приложился к святому — Леонову. Я к нему не хочу идти, боюсь, что разговор наш кончится матюками — это они, литературные дворяне и баре, предали всё и вся, и нам теперь приходится работать с кляпом во рту и с завязанными глазами и руками. Как ещё и работаем? Часто удивляюсь! Как не посходили с ума, не спились с отчаяния — видно, шкура крепкая и душа до того избита. Скорее бы в деревню! Единственное место, где я ещё чувствую себя человеком и входит в меня успокоение и наслаждение одиночеством. Обнимаю, Виктор Петрович.
14 июня 1976 г.
Сибла
(В.Я.Курбатову)
Дорогой Валентин!
Я после больницы вот уже больше месяца в Быковке (описался!)
«Царь-рыба» моя подошла к концу в печатании в журнале, потери в повести огромны, особенно досталось второму куску в пятом номере [Наш современник. 1976. № 4, 5, 6. — Сост.]. Много нервов, много сил взяла эта «редактура», на душе было горько и пусто, недоумение брало — уж если это режут и порют, то что же тогда будет, если поплотнее навалиться на то, что называется правдой? Страшна она, матушка, ох страшна! Вот и не подпускают, ведут отстрел с упреждением.
Горькое твоё письмо о смерти брата долго лежало перед моими глазами, не раз Я его перечитал — понимаю и вижу за этими строками много. Теперь тебе понятней станет то, что пережил наш брат на войне — к смерти привыкнуть нельзя нигде, и на войне тоже, но притерпеться, отупеть возможно. Я после войны лет пять или семь не реагировал на смерть, закапывал людей, как поленья, лишь смерть махонькой дочери (непривычно! не хоронил детей) сшибла меня с ног в прямом смысле, и я даже нюхал нашатырный спирт, остальное не брало.
Году в 53-м или 54-м шел я на рыбалку за вильвенский мост по известной тебе дороге. И неподалёку от не менее тебе известной 9-й школы (шёл рано утром) увидел как-то жалко и отстраненно плачущую женщину, до которой ещё полностью не дошло горе или, наоборот, уже «перешло» её всю так, что она была как бы вне себя (в прострации, как ныне говорится) и держалась горько и как-то вяло спокойно. Её о чём-то спрашивал милиционер и записывал чего-то в блокнот. Чуть отчуждённо стоял в стороне и хмурился пожилой путеобходчик. Я приблизился и увидел накрытую женским полушалком девочку, волосики которой белели недвижно и обвисло, личико, чуть выставленное из-под полушалка, было испачкано сажей и мазутом, судя по личику, девочке было лет восемь-девять. И так её изрезало, что она вся уместилась под полушалком...
Я молча ушёл, и в душе моей появилась жалость, и долго ещё, да и сейчас я помню явственно белые волосики, жидкие, реденькие, виднеющиеся из-под старого тёмного полушалка.
Жизнь дала мне много «смертного» материала, начиная от детского потрясения — смерти матери. Нашли её на девятый день страшную, измытую водой, измятую брёвнами и камнями... Вытаскивал людей из петель; видел на житомирском шоссе наших солдат, разъезженных в жидкой грязи до того, что они были не толще фанеры, а головы так расплющены, что величиной с банный таз сделались — большего надругательства человека над человеком мне видеть не доводилось. Отступали из Житомира, проехались по людям наши машины и танки, затем наступающая немецкая техника; наступая в январе, мы ещё раз проехались машинами и танками по этим густо насоренным трупам. А что стоит посещение морга, где лежал задушенный руками женщины (!) поэт Рубцов (я был в морге первым, ребята, естественно, побаивались, а мне уж, как фронтовику, вроде и всё равно). Привычен!
Какая проклятая сила, чья страшная воля прививает человеку такие вот, «привычки»!? Так вот и мой Борис Костяев не влез в эту привычку, не вынес страсти этакой, а критики всё долдонят и долдонят: «Умер от любви»! Простое, общедоступное,
Как твои дела подвигаются? У нас внук растёт-подрастает, зовут его тоже Витей. Ну, поклон тебе от Марии Семёновны, маме твоей поклон, жене и сыну. Обнимаю тебя, желаю скорее справиться с горем, памятуя, что оно не последнее и надо для будущих дней беречь силы. Твой Виктор Петрович
5 августа 1976
Сибла
(В.Я.Курбатову)
Дорогой Валя!
Ты всегда накатаешь такое, что не ответить на твое письмо невозможно. И все же я не ответил бы, если бы не одно обстоятельство... Я довожу «Царь-рыбу» до ума, то есть редактирую для отдельного издания. Ах, что это за работа! Устал смертельно. Десятого лечу сдавать, уродовать книгу дальше, но уже вместе с издателями. Я в Сибле. Свету не вижу, из-за стола не вылажу, да и нету свету-то.
Дней 10 постояло вёдро с холодами по ночам, и опять грянул мокромозготник.
Ужас какой-то! Свету конец! Критика на «Царь-рыбу» вызвала неописуемый гнев умных читателей-писателей своей обыденной монотонностью, умением много написать и ничего решительно не сказать.
А пишу я вот чего. Если есть у тебя экземпляр труда твоего, заверни его в бумагу и отправь по адресу: Красноярск, пр. Мира, 89, альманах «Огни Енисея»... Волокитину Николаю Ивановичу.
Коля Волокитин избран там секретарём и, стало быть, автоматически — главным редактором альманаха. Он мой приятель и подшефный. Я много для него сделал. И печатать ему в альманахе нечего. Ты напиши в записке, что делаешь эту работу для Новосибирска, а чего там и как, не пиши, и нельзя ли, де, чего-нибудь использовать в альманахе? Думаю, что кусок-другой они дадут - это тебе штаны немножко поддержит, и труд твой зазря не пропадёт — издадут где-нибудь. Не везде такие идиоты сидят, как и Новосибирске.
Кланяюсь, обнимаю!
Твой Виктор Петрович
18 августа 1976 г.
Сибла
(В.Я.Курбатову)
Дорогой Валя!
Вернулся я из Москвы еле жив. Осчастливили меня «Роман-газетой», но... одним номером, два — это не для меня, и пришлось мне сокращать 3,5 листа [«Царь-рыба», повествование в рассказах, опубликовано в № 5 «Роман-газеты» за 1977 г. — Сост.]. Я, идиот, пошёл по повести, и вот она стала вся обезжиренная, неживая, чужая, и сам я себя запрезирал, заболела у меня голова, и, чего давно не бывало, даже сердце забарахлило. Однажды бессонной ночью мне пришло простое решение в голову — просто снять пару глав, и я снял «Летит чёрное перо», «Поминки» и кое-что из дневников Гоги Герцева. Всё вроде бы путём, но тут через мою убогую, вялую, боязливую редакторшу передают намёк: «Островата вещь-то, Виктор Петрович, почистил бы». Тут я сказал: «Идите вы все к е... матери!» На что редакторша заплакала и сказала: «Вам хорошо посылать, а кого посылать мне? И куда? С меня ведь потребуют, скажут — не умеете работать с авторами, а раз не умеете... А у меня ещё на руках мать-старушка». В другое время при упоминании о дите и о матери я сразу и сдавался, но тут был так уж свиреп и болен, что плюнул на всех детей и матерей, да и уехал домой. Так до се и не знаю: идёт — не идёт. Если не идёт — меня даже почти не огорчит. Жаль лишь времени, нервов. Головы своей жалко.
Дома меня ждали твои два письма — одно с газеткою. Спасибо тебе. Валентин! На маленькой площадке ты сумел сказать много, а то сейчас научились загромождать площадь какими-то умствованиями, за которыми ничего, кроме желания получать деньги, нет. В десятом номере «Литературного обозрения будет «круглый стол» по «Рыбе» — мне очень интересно будет знать твоё мнение… На мой комментарий не обращай внимания, я наговаривал его с совсем уж больной головой, которая и в Сибле, откуда я и пишу, не перестает болеть.