Шрифт:
Оглядываясь на свою жизнь, могу сказать, что прошла она неплохо, и вот уже, похоже, близится к завершению. По крайней мере, ожидания оправдались. Видите, я тут же начинаю пересматривать свое первое заявление о хорошей жизни. Мы все так делаем. Словно знаем что-то еще или обладаем чем-то, чтобы судить происходящее. Конечно, у нас ничего подобного нет. Даже у меня нет, хотя я думаю, что понимаю мир лучше всех, кто меня окружает.
Если быть честным — а я хочу быть честным, — должен признать, что очень многие думают о себе то же самое. Довольно трудно описывать какие-либо происшествия, не пытаясь объяснить и свою природу. Знаю лишь, что проницательность,
Выходит так, что я в одной фразе противоречу сам себе. Важно понимать, что мир зиждется на неразрешимых противоречиях. Уверен, это справедливо совершенно всюду.
Я все время говорю «уверен», словно смогу записать все, прежде чем это закончится. Точно все станет конечным, а это ведь невозможно. Как я уже заметил, я очень много понимаю интуитивно, и хотя пытаюсь привести все в порядок, мне ясно, что ничего из этого не выйдет. Моя мать нежно меня журила, объясняя, что я появился на свет не для того, чтобы изменить мир.
Думаю, логически моя история начинается с нее. Дело не только в том, что она меня родила, и я вырос, слушая ее наставления. Я собирался сказать, что это была ее ошибка, и, думаю, будь я не столь честным, неплохо бы это доказал.
На самом деле, все гораздо сложнее, придется это признать. Мать ни в коем случае не отвечает напрямую за положение, в котором я теперь оказался, если не считать, что она произвела меня на свет, а я ведь не просил, чтобы меня рожали, верно? Помню, как я бросил ей это обвинение, когда еще был совсем юн и зависел от нее. Знаю, это было несправедливо. Сказать, что я — всего лишь то, чем она меня сделала, означает очень низко оценить ту мою часть, которую я считаю неотъемлемо своей. Мне всегда было не очень просто общаться с окружающими и причиной я считаю то, что она меня неправильно воспитала. Я вижу две стороны любого вопроса, даже если он касается моей выгоды, моего комфорта и даже, вероятно, моей жизни.
Мы здесь уже больше суток, и теперь я уверен: я один осознаю всю безвыходность нашего положения. Прошлой ночью все они беззвучно спали с набитыми животами, точно ничего особенного не случилось. Конечно, в каком-то смысле так оно и есть, поскольку никто из нас ни разу надолго не оставался без еды и не знал подлинных лишений.
Следует признать, что мне понятна их точка зрения. Говорят, учишься на собственном опыте, и, хотя у меня такого опыта не было, все равно я это знаю. Я также знаю, что многие даже из своего опыта не способны извлечь урок. Это не означает, что я пессимист, всегда ожидающий худшего, просто я верю в меры предосторожности.
Я хотел разделить еду, оставить запас на потом — совершенно разумная мера, — но они и слышать об этом не хотели. Посмеялись надо мной и с жадностью все слопали. Увидев, что спорить с ними бесполезно, я вскочил и взял свою порцию. Ровно столько, сколько мне причиталось, хоть и больше всех. Мой размер и красота помогали в жизни, конечно, но это вовсе не повод прибегать к насилию. Мне никогда не приходилось драться, потому что я и так все получал без сопротивления, или потому, что вещи, которых другие столь страстно желали, меня почти не интересовали.
Это вина моей матери. Я не трус. Я уверен, что не боюсь физических усилий. Я просто не научился драться — не представлялось случая. Возможно, я повторяюсь, но мне просто хочется, чтобы это было
Когда мы только сюда попали, они все были восхищены окружавшей нас новизной. Я уже тогда все понял, но решил промолчать. Жизнь меня многому научила, даже если сейчас — слишком поздно. Все равно я ничего не мог поделать. Раньше я думал, что знание само по себе влияет на что-то, но сейчас в этом не уверен.
Тут темнеет гораздо позже, потому что стены — прозрачные. Это их восхитило. Я мог бы объяснить им, почему это так, но они бы не поняли или просто не стали бы меня слушать.
Все бесконечно бегали по кругу, пока у меня не закружилась голова и не пришлось надолго закрыть глаза, чтобы никого не видеть. Я всегда считал, что наша погоня неведомо за чем совершенно смехотворна. Они продолжали дурацкую гонку, толкаясь и наступая друг на друга, пытаясь вскарабкаться по гладким вогнутым стенкам. Думали, что поступают правильно, что их активность сама по себе — заслуга.
Потом они стали строить нелепейшие домыслы о том, куда мы попали, и снова я мог бы им все объяснить. Я знаю, что такое большой аквариум, и видел такую штуку, доверху наполненную водой.
Я подумал: что же произойдет, если кто-то нальет сюда воду, — но такие кошмарные фантазии я себе не позволяю, хоть факты и говорят противоположное. Кроме того, у меня — ясная голова. Тут кризис совсем иного рода, нежели тот, с которым нам предстоит иметь дело. Нам постоянно кажется, что все вещи вызваны каким-то внешним вмешательством, но это неверно. То, что мы несем в самих себе, — именно это определяет нашу участь.
Продолжать рассказ или стоит снова остановиться и поразмыслить? Я хочу сказать, разумеется, что смерть — последний кризис для нас, но, поскольку она ожидает всех, это не беда. Наша ответственность за смерть ближнего — вот подлинная проблема. Те из нас, кто возьмет на себя такую ответственность, пройдут через кризис, который намного ужаснее смерти. Кто именно это будет? И как они будут мириться с собой после того, как это случится?
Не могу поверить, что они просто удивятся и будут существовать, как прежде.
Другая возможность, и самая страшная: они даже не удивятся, потому что не поймут, что наделали.
Прежде чем с громким щелчком погас свет, я все внимательно изучил. Они с таким увлечением пытались карабкаться по стенам, что даже не смотрели сквозь них. Они не поняли, что стены прозрачные. Они не знают, что это за место, не понимают природу стекла, и считают, что если можно сквозь что-то смотреть, этого вовсе не существует. Они забираются по скользкой стенке, чувствуют ее, ушибаются, падают, но стенка — единственное, что они способны понять. Я могу охватить взглядом весь аквариум, но, поскольку я влезал на стены не так часто, как они, я способен видеть и кое-что еще.