Nevermore
Шрифт:
Эта загадки заставили меня полностью забыть о времени, как вдруг из-за стены, отделявшей мой кабинет от кухни, послышались знакомые звуки — приглушенные шаги, скрип половиц, перестук тарелок. Глянув на часы, я обнаружил, что время близится к шести утра. Доносившиеся из кухни звуки тем самым вполне объяснились, ибо я сразу же сделал вывод, что неустанная в своих заботах о близких Матушка уже поднялась и принялась за утренние свои хлопоты.
Вскочив на ноги, я выбежал из комнаты и ворвался в кухню, внезапностью своего появления вызвав у Матушки, которая как раз разжигала плиту, негромкий возглас изумления.
— Ох,
— Вчерашние события повергли мою душу в такое смятение, — ответил я, — что — перефразируя слова Стратфордского Лебедя — благодатный сон не смыкал мне век и чувства в забытье не погружал. [76]
— Господи! — воскликнула она. — Выходит, ты совсем не спал сегодня? — Я признал, что мои слова можно истолковать в таком смысле. — Бедный мальчик! — продолжала она. — Ты, наверное, страшно устал. Садись за стол, и я сварю тебе славную чашечку чаю.
76
У. Шекспир, «Генрих IV», часть 2, акт 3, с. I. Пер. Б. Пастернака.
Подчинившись ее приказу, я опустился на привычное место, а добрая женщина тем временем поставила на растопленную плиту кастрюльку с водой и принялась расспрашивать о несчастье, приключившемся в музее.
— Там был убит человек, — подавленно отвечал я. — Убит столь изуверским способом, столь нечеловечески,что подробное изложение деталей наполнило бы вашу душу ужасом и отвращением.
— Какой кошмар! — вздохнула она. — Но тебе к чему вмешиваться в эти ужасные преступления?
— До сих пор тайна их остается неразгаданной, — сказал я, — но мои неустанные усилия позволили мне в конце концов обнаружить улику, которая, возможно, наведет нас на след.
— Что же это за улика, дорогой? — поинтересовалась тетя.
— Природа ее такова, что оценить ее смысл и значения я смогу только с вашей помощью.
— С моей помощью? — удивилась она.
— Да, — подтвердил я. — А теперь, дорогая Матушка, присоединяйтесь ко мне за столом, и я расспрошу вас о том человеке, о котором мы почти никогда не говорили. Я подразумеваю вашего старшего брата, отца, давно покинувшего меня — Дэвида По.
Мое заявление вызвало на простодушном лице Матушки гримасу неподдельного изумления.
— Да что тебе понадобилось знать о нем? — спросила она.
— Все, что вы сможете поведать мне об причинах, побудивших его презреть наиболее священные, первородныеузы супружества и отцовской преданности и бросить на произвол судьбы юную супругу с младенцами!
Удивление на лице Матушки сменилось выражением глубокой печали. Очевидно, постыдный поступок брата и спустя столько лет оставался источником мучительной скорби для этой чистосердечной женщины. Огорчение дражайшей моей Матушки спазмой сочувствия отозвалось и в моей груди. И все же, как ни противно было моей душе причинять ей хоть крупицу страдания, безвыходное положение понуждало меня упорствовать в расспросах.
А потому я настаивал, чтобы Матушка села подле меня и рассказала все, что ей известно про обстоятельства, сопутствовавшие исчезновению брата. Однако
Наконец, не находя больше поводов для отсрочки, она горестно взглянула на меня и простонала:
— Ох, Эдди, не могу я дурно говорить о своих родных, о старшем брате, которого я очень любила в детстве! Он был такой отважный — такой красивый! Совсем как ты, мой дорогой мальчик! — Она протянула руку и ласково погладила меня пальцами по левой щеке, похлопала нежно и продолжила свой монолог: — В моих глазах даже пороки Дэвида превращались в достоинства. Он был страшно упрям. Когда он отказался учиться на юриста, отец был сокрушен. Но мне эта решимость казалась такой прекрасной, такой героической.
— Понимаешь, Дэвид верил, что рожден для сцены, что в качестве актера он достигнет бессмертия.
— Вы когда-нибудь видели его на сцене? — спросил я.
— Один лишь раз, — со вздохом призналась добрая женщина. — Здесь, в «Новом театре» Балтимора, в очень забавном спектакле.
— «Себастьян Барнуэлл, или Наглый жених»? — уточнил я.
— Возможно, — ответила Матушка. — Я уже не помню названия. Но выступление твоего отца помню отчетливо, словно это было вчера. Я так разволновалась, когда он вышел на сцену одетый английским джентльменом. Воплощение аристократической мужественности! Он произнес лишь несколько слов, однако в моих ушах они звучали сладчайшей поэзией. Но зрители! Они топали, свистели, выкрикивали непристойные оскорбления! Бедный Дэвид! Я видела, как он покраснел, сжался от унижения. В тот миг я была близка к исступлению. Правда, Эдди, будь у меня оружие, я бы, кажется, заставила его мучителей умолкнуть навеки. В ту пору в моих глазах брат не мог сделать ничего дурного.
Пристально всматриваясь в лицо Матушки, я отметил необычное явление: ее черты, всегда выражавшие либо блаженное спокойствие, либо глубокую материнскую заботу, исказились, превратившись в бледную маску. Вместо обычного здорового и чистого румянца лицо ее пошло неровными розовыми пятнами, маленькие глазки горели возмущением, губы кривил гнев. Было очевидно, что воспоминание о провале брата осталось для нее источником крайне болезненных, желчныхвоспоминаний.
Прошла почти минута, прежде чем дар речи вернулся к ней. Глотнув для успокоения чаю, тетушка продолжала:
— Вскоре после этой ужасной сцены я видела брата в последний раз!
— Когда это было? — торопливо переспросил я, подаваясь вперед на стуле.
— В начале июле, темным дождливым вечером. Я сидела дома одна, читая роман Диккенса, как вдруг кто-то постучал в парадную дверь. Я открыла и вздрогнула при виде брата. Ни слова не говоря, он прошел в гостиную и опустился на стул. Одежда его промокла насквозь, у его ног вскоре натекла целая лужа. А его лицо — этот дикий — безумный почти взгляд!